Минуты

Секунды складываются в минуты, а минуты идут бесконечно, вынуждая дожидаться того, что так хотелось отдалить, не дать поглотить, но нет сил противиться неизбежному. Я мечтала о чистом небе, мечтала о том, как мы встретимся вновь, но в более радостной и безопасной обстановке, как скажем друг другу клятвы верности и не отступим от слов своих. Мечты воспаряли дух, помогали бороться с нависшей угрозой, преследовавшей с неотвратимостью многострадальную жертву. Желания оставались оплотом жизни, ещё не разрушенной, не искажённой в сумраке Ночи, далёкой, холодной, возможно, очень одинокой. Очень хотелось закрыть глаза, отдохнуть, увидеть любящие лица дорогих друзей, отца и мать, канувших в лету воспоминаний об утраченной жизни, умную старшую сестру, не оставившую меня и в другой жизни. Я горела огнём, я теперь не могла вспомнить, почему желания канули в лету, почему жизнь медленно утекает сквозь пальцы, не давая шанса словить, вернуть и снова утонуть. Мне начинало казаться, что небо над головой подёрнулось смутной пеленой из слёз – были ли это мои слёзы или так плакало мироздание? Сырая земля под спиной больно холодила, напоминала мне могильную землю, наверное от того, что кровь моя окропила её и окружила меня, как жертву на алтаре окружает пентаграма из колдовских знаков. Одежда, ещё недавно такая тёплая и удобная, теперь же облекала тело тяжестью, наливаясь тёмной кровью, взбухая местами от распоротой ткани. Округа тиха, только вороны зловеще каркают, будто накликают смерть с косой, чтобы указать на умирающую жертву в объятиях земли. Но я не вижу их, мне доступен только кусочек небосвода, на котором проносятся такие разные вечерние облака, смягчающие взор, увлекающие в путешествие из воспоминаний и дорогих сердцу мечтаний. Так хорошо, так плохо... У меня много сожалений, много того, что так и не сбылось. Мне хотелось бы взглянуть в будущее и узнать свою дальнейшую судьбу, чтобы понять, не поздно ли жалеть. Одиночество, боль, безнадёга – преследовали меня на протяжении обеих моих жизней. Даже Лериана не смогла бы оспорить это, ведь она как сестра знает, насколько я была разбита, как моя жизнь клонилась по наклонной, ужасной и мучительной. Сестра любила и лелеяла, только спасти всё равно не могла – всегда спасать приходилось именно мне, ведь я не хотела, чтобы Лериана умерла – только из-за этого я сразилась с тьмой и теперь лежу, не побеждённая, но умирающая. Беатрис мертва и никогда больше не встанет со своего тёмного ложа, сотканного из греха и ненависти. Кровь... Я чувствую, как минуты всё редеют, и подходит мой последний миг... О чём я жалею? Только об одном – что не смогла быть с ним навсегда, что не посмела признаться в любви, которую он бы отверг, будучи королём и следуя древним заветам предков. Сиатрич – в этом слове соткана вся любовь, вся привязанность, та, которую я питала к мужчине, к тому мальчику из другой жизни, спасшего меня и подарившего мне надежду. Он умер от неизлечимой болезни, оставив меня одну, сломленную и неверящую в собственное одиночество. И вот спустя много лет, когда смерть так же неожиданно настигла меня, я проснулась в этом мире и увидела его. Только я до конца так и не смогла поверить в то, что он мой единокровный брат, что я не смею, не могу, прикоснуться к нему, не вызвав при этом целую волну недопониманий и толков, не причинив ему больший вред, чем могла бы, что мои действия грешны. Я жила в другом измерении, нежели он, думала совершенно не так, как он, действовала сумбурно и скрытно, опять не так, как он. Мы отличались, но притягивались как магнит: я чувствовала влечение, неспособное перебороть мои страхи; он же... не знаю. Сиатрич всегда был таким балбесом и бабником, совсем не таким, как в другой жизни, однако же я полюбила именно такую его версию – наверное, потому, что он был снисходителен ко мне и относился, как ко всякой девочке, младше его на шесть лет. Я чувствовала притяжение, хотела его трогать, любить, знать, что он всё видит и не отталкивает от себя. Только недолго длилась идиллия: нас разлучили враги, и я теперь взрослая девушка, тогда как он стал привлекательным и саркастичным мужчиной и королём – желанным и обаятельным. У него целые гаремы, вызывающие у меня острые приступы ревности, но я ничего с этим не могу поделать, потому что далеко и потому что я давно отреклась от звания сестры. Я не вернусь, чтобы не сделать себе больно, но и не уйду от ответственности, неся вечный дозор в империи, вычисляя изменников и негодяев и сдавая их королевским стражам. Но это та обязанность, которая позволяет чувствовать себя хоть на миг, но ближе к моему возлюбленному, к тому, который не видит ничего, кроме родства. Он пытался искать меня вместе с другим моим братом, посылал угрозы, уверенный, что они дойдут до адресата. Он не хотел отпускать, но было ли в этом поступке хоть что-то романтическое? Мне хотелось верить, но я давно разуверилась и закрылась от всего мира, позволяя немногочисленным друзьям помогать мне и строить ту крепость, в которой я буду так же сильна, как и в своих запретных чувствах. Несколько раз я ходила в город, чтобы увидеть его... и опять с очередной дворянкой, мило краснеющей или вызывающе откровенной в своих действиях. И злилась, я горела от бурлящего котла ревности, но он был так далёк... Кто в целом мире может быть способен вызвать такой шквал эмоций в моей светлой натуре, не ведающей ни страха, ни грязи и ни на грамм не позволяющей себе быть несправедливой? Но я была как вихрь рядом с ним, как бушующее торнадо, любящее, но не выносящее. А потом пришла сожалеющая ненависть, виляющая каждый раз хвостом в виде очередной брюнеточки или блондинки – и все они, как на подбор, прекрасные дивы, неземные красотки. Только они не ведали любви, а были довольны проведённой ночью, будучи поутру брошенными, но так изящно и мирно, что это не вызывало негодования. Кто же не мечтает оказаться в постели такого замечательного мужчины, как Сиатрич, да к тому же короля, а это что-то да значило? Я верила только сестре – Лериане. В этом мире она не была моей сестрой, но в другом она стала моей опорой и отдушиной, той из домочадцев, которая всегда доверяла и делала всё, чтобы мне жилось лучше, чтобы я не стала изгоем в обществе. Лериана – это прекрасное имя, красивое и звучное; никто бы не смог выбрать имя лучше этого, никто бы не смог дать ей то, чего она была лишена в другой жизни – красоту, любовь, жизнь, богатство и счастье. Я была счастлива узнать, что она влюбилась в моего старшего брата Ноа и скоро станет его женой. Хотя бы так, но она смогла бы стать моей сестрой в этом мире. Одно меня огорчало в её отношении: мы виделись слишком редко, поскольку я до сих пор не могла появиться и начать жить, как первая и единственная принцесса империи. Мне не хотелось, чтобы меня нашли, тем более Ноа, а вместе с ним и Сиатрич. Я жила обособленно ото всех, в лоне природы, где стоял мой собственный домик, который верный дед Теренс смастерил мне в награду за защиту и покровительство над небольшой деревенькой, часто страдающей от набегов разбойников. Красть было особенно нечего, но это только поначалу, поскольку в дальнейшем деревенские жители развели бурную деятельность по пошиву одежды из натуральных материалов, которые в достатке находились поблизости. Почему такие одежды стали популярными, можно было представить из-за невиданных ранее узоров, обрезов, закорючков, ветвлении материи в разные стороны – в почёте у знати было представление о том, что женщина должна блистать и сиять, будоражить сознание; а такие новомодные одежды вызывали изумлённые вздохи у мужчин. Деревенька скоро стала богатой, и ей требовалось чьё-то покровительство, чтобы не разориться из-за многочисленных опасностей – я очень вовремя основала гвардию и стала таинственной покровительницей, никогда не кажущей носа из своего дома. Это, конечно, было не совсем правдой – я часто навещала своих жителей под личиной местной внучки кузнеца, деда Теренса, который гостеприимно разрешал побыть его родственницей. И однако, несмотря на всё это, на мою новую жизнь, я не смогла забыть Сиатрича: выгнать его из памяти не представлялось никакой надежды – он прочно засел в моей голове, появлялся в снах, являл своё лицо на местной доске объявлений, его имя упоминалось среди женщин с раздражающей частотой. Я не представляла свою жизнь без него, без его задорной улыбки и смеющихся насмешливых глаз – настолько прочно выжегся образ любимого человека на подкорке. Но я и страдала часто, не имея возможности прикоснуться, поцеловать руку в знак уважения, коснуться хоть ладони, переплести пальцы и шептать слова любви, никогда не покидающих сердце, болезненно стучащего. Так не бывает, говорили мне многие, но я бы сказала, что такая любовь возможна только для таких людей, умеющих ценить жизнь и работу, таких, как я и простолюдины. Дворяне по большей части заключают политические браки, и не все из них удачные. Одной Лериане повезло: у неё взаимная любовь не просто с дворянином, а с самим герцогом и принцем – два разных титула Ноа. Снова протяжно закаркали вороны, зашелестела крона деревьев, а небо стало стремительно темнеть, перейдя черту, за которой летний вечер достаточно быстро переходил в сумерки. Кровь всё вытекала, и вот я уже чувствовала, как леденеет тело, как чувствительность притупляется, и боль не так сильно мучает израненное душевными страданиями тело. Слёзы уже высохли, оставляя солёные дорожки на коже, шершавые на ощупь. Они вытекли, чтобы освободить сердце от ненужных сожалений и умиротворить его, а душу очистить от печали и горести. Лишь любовь владела в последние минуты моим существом – родственная и женская. Небо было прекрасным, закат на его фоне смотрелся по-особенному в последние мои мгновения, мне казалось, что он впитал в себя все мои неразрешённые проблемы. В прошлой жизни я умерла слишком неожиданно, чтобы задуматься, чтобы понять, что произошло – раз, и я очнулась в незнакомой обстановке, помня лишь только, как сестра открывала рот для крика с ужасным выражением на заплаканном и испачканном лице, как дрожь била её тело. И всё... ничего... ни неба, ни мгновений, чтобы задуматься о жизни, которую предстояло через какие-то несколько минут оставлять. Только сейчас моя жизнь утекала очень медленно, растянув время на несколько часов – а мне казалось, что прошло всего какие-то минуты. Я не могла осознавать время, сейчас всё казалось не тем, что являлось, всё шло не так, как думалось и слышалось. Весь мир будто застыл в печали, преобразившись в угоду одной невинной и благородной девушке, всю жизнь приносящей себя в жертву ради тех, за кого готова уйти хоть в ад, хоть в небытие. Всё потеряло значение, и я снова осталась наедине с прежней истиной – мне никогда не вписаться в общество, никогда не заслужить его доверия, но хуже всего не это – то, на что я никогда не обращала внимание – а то, что я не могу жить в нём, не могу быть с любимым человеком без его на то позволения. Это хуже смерти, это та аллегория, которая не станет реальностью. Почему так происходит, Лериана? Почему тут так же, как и тогда, когда я впервые потеряла частичку себя? Где же вы? Где моя семья? Смогу ли я встретиться с вами после смерти? Или хотя бы понаблюдать за вашей жизнью, счастливая уже от того, что кому-то из родных повезло больше, чем мне? Одно сожаление было ярче других, но оно сменилось позже смирением – надежда увидеться в последний раз с моим королём, с тем, кто никогда не узнает о моих чувствах. Он не примет их, ужаснётся и отвернётся; его тонкая и бабниковская натура ещё не такова, чтобы смешивать любовь родственную с любовью мужской, чтобы бросить вызов обществу. Возможно, Ноа и смог сделать всё, чтобы усмирить народ и не дать ему и шанса осквернить его счастье с Лерианой, но такое недоступно его брату, королю огромной империи, который по статусу просто обязан соблюдать некоторые законы, среди которых есть запрет на близкородственные браки и моральные нормы по этой же теме. Он не всесилен, и его власть зависит от дворян и их лояльности, а также от народа, как бы кто ни говорил о том, что вышестоящие люди творят что хотят, и им за это ничего не будет. Дыхание внезапно, в одну вспышку в глазах, нарушилось. Всхрипы доносились будто издалека, никак не трогая мои мысли, подёрнутые мутной пеленой из воспоминаний. А потом сердце застопорилось, никак не решаясь, в каком темпе биться. Сознание стало потихоньку меркнуть, а мысли становились всё беспорядочнее и бессвязнее. Всё вокруг тлело в глазах, закрывалось чёрной вуалью предсмертной агонии. Нет проблеска, и сознание утихает, я уже не я, только бестелесный призрак, готовящийся уйти куда-то далеко и надолго, в темноту. Смерть казалась чёрной, но почему-то не страшной, ведь один раз я уже умирала. Но темнота не успела поглотить, не успела запустить меня в свои ледяные объятия – я почувствовала – о, чудо! – как чьи-то руки поднимают меня. Но эти прикосновения казались мне какими-то смутными, бесплотными, поскольку тело совсем окоченело и чувствительность была ни к чёрту. Но я ощутила, как пелена перед взором рассеивается под воздействием какой-то чудесной и тёплой магии, такой приятной и исцеляющей, обещающей свою защиту. Мне стало чуть-чуть теплее, более хорошо, чем секунду назад. А потом я заснула, да, наверное, именно так. И во сне мне чудилось, как моих холодных губ касаются чьи-то горячие, пахнущие мужчиной и любовью, как эти самые губы сминают мои в приступе нежной паники, как через них, сквозь поцелуй, прорываются чудесные чувства заботы и привязанности, мужской и чувствительной. И мне снилось, как чужие руки, уже знакомые по эфемерному запаху, обвили моё тело, крепче прижимая к себе и закутывая словно в кокон, обещая защитить от всего на свете.