Dear listener

С раннего детства ты обожал музыку. В день, когда тебе подарили ту самую гитару, первую и любимую, ты был вне себя от счастья — об этом до сих пор напоминает трещинка на одном из окон в доме родителей. Тогда еще 13-летний шалопай, ты мечтал о том, как покоришь мир, и неважно, какими средствами — лишь бы тебя услышали, лишь бы увидели сотни глаз, ведь тебе столько всего хочется сказать. Яркие стикеры, милые надписи и рисунки — все это появлялось на золотистой деке с невероятной регулярностью и напоминало тебе о новой пассии и новом расставании. Но музыка приобретает особый смысл, когда в жизни появляется особый человек. Тот, чей образ со смущением ловишь в своей голове, когда подбираешь на струнах очередную легкомысленную мелодию о любви. Тот, чей взгляд больше всего хотелось бы поймать на себе, когда, разучив, поешь ее в кругу друзей. Он из неразговорчивых... Но тем больше хочется его затащить на очередную посиделку, тем дороже его усмешка, когда показываешь ему свои мозоли на пальцах. Тем важнее разглядеть его глаза среди слушающих. “О чем ты думаешь сейчас? На какой фразе поднимешь на меня глаза, и... Поднимешь ли? Решишь ли, что все это слишком приторно, а может, встанешь и уйдешь?” Но он не уходит. Остается, дослушав до конца. Как и всегда, флегматичный, молчаливый, но когда все разойдутся, обязательно подшутит о струне, которую ты в порыве эмоций порвал посреди очередной песни. Со временем ловишь себя на том, что образы в твоих текстах рисуются до боли похожие... Каждый второй об угольно-черных прядях и осторожных жестах, о ком-то загадочном и странном. В какой-то момент понимаешь, что потихоньку начинаешь сходить с ума, откладываешь в сторону гитару и смеешься. Вот и твой первый концерт. Играешь на публику, демонстративный и улыбчивый, как и всегда, только вот они не знают, как ты все утро репетировал эти фразы, как в очередной раз решал, что ты полнейший дурак, раз все это затеял, но отчего-то продолжал. Микрофон — твое оружие, звук — твоя стихия. Как никто другой, ты знаешь его красоту и опасность; каким-то чудом ты до сих пор не контузил себя за все эти годы, хотя имел все шансы. Со временем причуда становится тебе более подвластна, и сегодня это как никогда важно. Следишь за дыханием, молишься, лишь бы голос не дрогнул так невовремя. Тебя пронзают десятки глаз, но ты боишься вовсе не их. В потёмках приглушенных ламп и мерцающих прожекторов ты ищешь столь дорогой тебе взгляд, и наконец находишь в первых рядах перед сценой. Он так не любит шум и толпы, но отчего-то все равно здесь, чуть щурится от ярких огней за тобой. Встречаешься с ним взглядами и не сдерживаешься от счастливой улыбки. Что-то пылкое и несерьезное проскальзывает в груди, и даже сейчас, стоя на сцене, ты все еще краснеешь от его взгляда. Отговариваешь себя от глупости, которая последнее время все чаще закрадывается тебе в голову. Нет, еще слишком рано, сейчас не время, и может, он вообще перестанет общаться с тобой после такой наглости. Впереди еще одна песня — сосредоточься на ней. Сжимаешь медиатор меж пальцев и ударяешь по струнам со всей страстью, что в тебе есть. Усилитель злобно рычит, и тебе так нравится его звук — особенно когда поешь о любви, когда во весь голос. Здесь, на сцене, ты можешь быть собой, загораешься, когда люди аплодируют и просят еще, но кто бы знал, как сильно тебе сейчас хочется поскорее спуститься вниз и стиснуть его в объятиях — того, кто пришел, несмотря ни на что, кто был первым слушателем, и, может, даже не догадывался о том, что половина песен всегда была о нем. А может, все же сказать… Тебе ли, юному герою, не знать, как прекрасен риск. В конце концов, какая разница, что будет дальше, когда настоящий момент так прекрасен. Собираешься с духом и вновь подносишь микрофон к губам. — Я люблю тебя!