ma mort portait des gants

воздух вокруг становится невероятно тяжелым с каждой секундой, когда в голову впивается острая мысль: сколько же грязи в себе он содержит; думать о том, как же на самом деле грязно все вокруг — камень на душе. доёну по ночам снятся кошмары, когда он думает о том, сколько живности в его кровати, парень представляет, как его окружает плотным кольцом грязь, как он тонет в ней и она, не позволив ему даже сделать последний вздох, топит, наполняя легкие пылью. ким моет руки каждые двадцать минут, каждые десять — протирает спиртом. если бы кто-то увидел кровавые раны, которые пробегают по ладоням небольшими и корявыми линиями, то он бы точно ужаснулся, но этому мифическому человеку повезло — руки ким доёна запечатаны в перчатки, словно они приросли к коже. пока по стенам высоток пробиваются первые лучи солнца, по коже кима ползет холодок — он смотрит на одиноко бродящих по дорогам людей и чувствует отвращение. в подсознании он видит маленького и грязного ребенка, что бродит между прохожими, с потертым плюшевым мишкой без двух лап. он плачет и идет к нему на встречу, тянет свои маленькие ручки к нему.

«помогите»

ребёнок уже почти доходит до парня, когда того будит резкий визг колес: тот сам не заметил, как шагнул на красный и как побитая жизнью машина слабо моргнула бледно-желтыми фарами буквально за пару секунд до этого. наваждение спадает, но паника никуда не убегает — ощущение, что ребёнок где-то тут, что он не потерялся и бродит рядом и ищет его никуда не убежало, лишь прочнее въелось в воспалённое сознание. ким летит на своих двух в кофейню, до которой еще прилично идти, но нужно успеть спрятаться, пока он не потерялся в толпе, не запаниковал чересчур сильно; пока мысли не наступили на его пятки и не испачкали идеально чистые туфли. дверь небольшой кофейни манит своим бордово-красным еще издалека, ведь за ней — тишина и спокойствие, время раннее: до открытия еще есть пара часов и он точно успеет навести порядок в голове, а еще сменить две пары перчаток и протереть все, что только увидят его бедные уставшие глаза. сегодня особенный день, ведь сегодня он закроет кофейню на ближайший месяц — тэгу давит на него: на последнем приеме терапевт, покачав головой, сказал ему встретить свои страхи лицом к лицу и бороться, попробовать еще раз сразиться с тем, что съедает его изнутри и снаружи, какая ирония. это бесполезно, ему тяжело дается и секундная мысль о прошлом и кожа начинает зудеть, а в легких пропадает воздух в геометрической прогрессии. но выбора нет, ведь терпение на исходе. город съедает, как и желание выбраться из паутины страха всего, что существует на этой планете. перчатки встречают слабую прохладу апельсинового санитайзера как только доён закрывает за собой кровавую дверь.

***

до тонхэ он добирается десять часов и активно старается успокоить свое дыхание, когда заселяется в подготовленный и идеально вычищенный номер специально для него — доктор тэрин хорошо постарался и помог создать комфортные условия, лишь бы доёну было спокойнее. написав короткое «спасибо» в мессенджере, ён взлетает с идеального чистого кресла и бежит в ванную, чтобы сорвать с себя перчатки. кожа начинает дышать и он встает напротив зеркала, разглядывая свое отражение: бледный; волосы, чистые словно новый парик, ровно лежат и прикрывают добрую половину лица, позволяя полноценно разглядеть лишь сухие искусанные губы. кожа настолько бледная, что если бы ким верил в существование вампиров, то он бы поверил, что сам таковым является. как минимум, об его скулы можно порезаться. на руки смотреть больно — сукровица тонкой струйкой сползает вниз; перчатки он не снимал так долго, что все ранки раскрылись и стали неприятно влажными. глаза мокреют и приходится отвернуться, протереть все спиртом и надеть противные нитриловые наручники, но иначе не выходит — тошно думать о том, чтобы трогать что-то руками вне своего комфортного жилья.

***

магазин встречает доёна тихим дребезжанием колокольчиков над головой. парень натягивает капюшон на голову и стремительно подходит к стеллажам с цветами, чтобы найти те самые как можно скорее и уйти. продавец же, в свою очередь, заинтересованно разглядывает неприметную с виду фигуру, цепляя взглядом то, как дергается посетитель от малейшего шороха. — здравствуйте, – тихо начинает высокий парень-продавец и нежно откладывает гибискусы в сторону, словно хрустальные бокалы, – вам нужна помощь? собрать букет или вы за чем-то конкретным? чужой голос кажется киму приторно-знакомым, словно в него пихают горсть малины прямо с куста, забывая про то, сколько насекомых могло быть на ней. ён дергается. — простите, нет. мне только один цветок, – доён достает дрожащей рукой карту, – белый нарцисс. название цветка отдает горечью и пылью, он вспоминает то, что не стоило и натягивает улыбку, наблюдая за тем, как продавец выбирает ему цветок из небольшой вазы. вокруг цветы, безусловно, такие же прекрасные, но они не вызывают никаких эмоций. срезанные цветы уже не жильцы, их время отсчитывается днями, но, если повезет, парочкой недель. они завянут, как и всё остальное, умрут, засохнут в своем рассвете красоты и поникнут навсегда. а потом окажутся на мусорке и сгниют, не оставив после себя ни частички прекрасного. «как забавно, что можно провести аналогию с людьми» белый, словно только выпавший снег, цветок, оказывается прямо перед лицом и от его запаха неприятно щипет нос. пока терминал несколько раз пытается пропустить операцию, доён пытается сдержаться и не почесать руки от липкого ощущения грязи на коже, словно под ней разливается нефть и наполняет собой вены. — никто не берет нарциссы обычно. ким качает головой и горько улыбается, отворачиваясь. — вы только посмотрите на то, как прекрасно он расцвел. лепестки очень нежные, будьте осторожны, – продавец тихо вздыхает и переводит взгляд на покупателя, вздрагивая, когда легко касается руки в перчатке, отдавая цветок ему. доён уходит, не чувствуя, как пара глаз прожигает его затылок.

***

пока он добирается до мрачного дома, туман медленно заполняет город. вдоль набережной медленно пролетают люди, словно призраки проносясь мимо полумрачной тенью. солнце зашло уже давно, но ён не может собраться с мыслями: ни машины, которые заполняют тишину вокруг, ни громкие люди не могут отвлечь его от внутреннего ужаса. такой спокойный с виду город ломает внутренности, он пишет врачу впервые за день «я попытаюсь сегодня» и, убрав телефон в карман, скользит санитайзером по перчаткам. между ним и его главным страхом по прямой всего два километра и двадцать лет ночных кошмаров. ким уже час стоит и смотрит в сторону помятого дома, где больше никогда не загорится свет, где больше не будет произнесено ни одного звука и просто мечтает, чтобы он сгорел. нарцисс ломается напополам в его руках, как и ломается что-то внутри него в очередной раз.

***

в следующий раз доён покидает свою комнату только через пару суток, наполненных кошмарами, когда доктор тэрин мягко просит его не опускать руки и не возвращаться в тэгу. к тому же, продукты закончились, а умирать от голода — перспектива не очень. желание варить кофе и доказать самому себе, что он живой многолетний цветок, а не просто часть срезанного куста в цветочном держит его который год. он заходит в тот же самый магазин почти в семь вечера и знакомый колокольчик трясется, вероятно, смахивая с себя слой пыли, накопленный за день — вряд ли цветы в этом сезоне пользуются популярностью. мысль о пыли заставляет вздрогнуть. ким доён замечает немое «о» от продавца и дыхание сбивается, когда он чувствует цепкий взгляд на уровне лица. — это опять вы, – постепенно нарастающий голос со стороны продавца немного отпугивает, – вам то же самое, да? и только ким порывается сказать «да», достать карту и попробовать еще раз не облажаться, в воздухе раздается громкое, словно взрыв, «апчхи». колокольчик звенит в разы громче, чем когда парень входил в небольшой цветочный магазин.

***

ким бежит на набережную, задыхаясь слезами и отвращением к самому себе. он встает на берегу и застает последние лучи солнца, которые сползают по лицу и утопают за горизонтом так же стремительно, как его надежда. он сбежал... у него нет шансов. с каждым новым днем он понимает, что все бесполезно. ему тяжело даже говорить с покупателями иногда, ведь те дышат прямо в его сторону... звучит как абсурд, но как же страшно киму на самом деле; он чувствует себя самым грязным человеком на этой планете и ничего не может с собой поделать. он так и стоит, не двигается и просто смотрит в даль, пока не ощущает закрытой от этого мира кожей чужое присутствие. воротник водолазки хочется натянуть на лицо, когда видит позади себя стоящего продавца, который испуганно смотрит в его сторону и молчит. между ними дистанция и тишина, перебиваемая лишь волнами, катающимися по берегу темно-синими переливами. незнакомец, как охотник, поймавший добычу, довольно улыбается. — слушайте, я знаю, что я вас напугал, я еще с первого вашего прихода понял, что что-то не так, когда увидел перчатки и то, как необычно тепло вы одеты для такого солнечного мая, – продавец переводит дыхание и доён думает сбежать, – я когда увидел вас, понимаете, я как будто увидел старого друга... вы случайно не ким доён? что-то ломается внутри в очередной раз и из глаз льются слезы.

***

джэхён

когда до разума доёна доходят воспоминания, которые он спрятал от самого себя настолько глубоко, что почти забыл, он падает на колени и дрожит, сдаваясь перед грязью и опускаясь в свой самый страшный кошмар. дети улицы, которые с трудом могли постоять за себя в разборках со сверстниками, всегда не вписывались даже в самые большие города, а для маленького это была удивительная редкость. крохотные и наивные дети, беспризорники, гуляющие по улицам, где расположены побитые жестокой жизнью дома, выглядели как котята, потерявшиеся в темном переулке, где орудует маньяк. маленький доён был похож на самого слабого котенка, когда джэхён был тем, на кого все равнялись. доён был старше на год, но он никогда не выглядел как тот, кто сможет своровать хотя бы яблоки из соседнего двора. напротив, он всегда пытался попросить денег у прохожих, чтобы отнести своей матери; ён бегал на гору, что недалеко от дома, в поисках цветов, но никак не мог найти мамины любимые нарциссы. джэхён всегда просил его остаться у него дома хотя бы на ночь, он не хотел отпускать своего маленького друга домой, но тот всегда отпирался и бежал в сторону мрачного здания, больше похожего на сарай, где горела-то всего одна лампа и только ночью. но он просто защищал свою маму как мог и не боялся ничего на свете, пока она и джэхён были рядом. даже собственного отца не боялся. даже когда тот начал бояться сам себя, стоило ему перестать пить хоть на час. даже когда отец увез его оттуда, ничего не объяснив, оторвав доёна от всего самого дорогого, когда ему только исполнилось 7 лет. он не боялся и верил, что все хорошо. но стоило ему увидеть полароид, где его мама, его дорогая и любимая мама лежит на грязном полу и не шевелится, где все смазанно, но четко видно, как ее волосы слиплись от крови, как на ее щеке, на ее бледной щеке застыл отпечаток ботинка — ужас сковал его, кажется, навсегда. у кого-то жизнь рушится довольно рано, но какого чувствовать то, как все упало, когда ты еще совсем ребенок?

***

джэхён несет доёна в обмороке к себе домой и плачет. он плачет, когда осторожно убирает длинную челку с его глаз и видит словно вытатуированные синяки на его глазах. ему страшно думать о том, сколько демонов поборол этот крохотный парень, оставаясь с ними один на один. ему жаль, что детям улиц было суждено разойтись так рано и встретиться вновь так поздно. мрачные переулки съедают силуэты двух парней, когда джэхён думает, что не зря открыл цветочный пару лет назад. он делал это, чтобы увековечить память о маленьком соседском мальчике, который дал ему надежду и веру в лучшее, когда мать могла привить только разочарование в жизни и ненависть к себе. он не зря покупал белые нарциссы, которые никто не любит, не зря оставлял их на самом видном месте, несмотря на то, как все любили пионы, розы и лилии. он покупал амарант в свой собственный день рождения и никогда не забывал. он надеется, что его тоже не забыли.

***

когда доён открывает глаза, ему кажется, что он пережил клиническую смерть или, как минимум, перерождение. он чувствует, как неприятно запрели руки в перчатках и внезапно перестает дышать. воздух перестает казаться ему таким тяжелым, как раньше, он чувствует себя так, словно ему очистили легкие. когда ким вздыхает глубоко и в очередной раз удивляется тому, как легко ему дышать, он понимает простую вещь — он не в своей комнате, не там, где его поселил тэрин и, самое страшное — вообще не знает, где сейчас находится. подрываясь с кровати, ён ёжится и представляет какая она, должно быть, грязная. только одежду не хочется сорвать и кинуть в стирку, а самому протереться. желание есть, но не такое навязчивое, больше призрачное и как привычка, условный рефлекс. доён впервые в жизни не чувствует того, что ему во сне наступили на лицо тяжёлым грязным ботинком или что его покрыли мерзкие создания. когда в комнату входит джэхён, доён все-таки задыхается пылью воспоминаний, но тот незамедлительно падает у кровати и останавливает любые лишние мысли у кима. — чон юно, – тихое, потерянное в одеяле, которым накрыты ноги доёна, – зови меня чон юно, если хочешь что-то сказать и обратиться, только не сбегай, пожалуйста. доён впервые за двадцать лет трогает кого-то намеренно, вплетая руки в перчатках в чужие волосы и, наконец, спокойно выдыхая.

он, наконец-то, начнет сначала