Особая близость

– Расскажите, Пелагея Степановна, что-нибудь, расскажите, у кого успели сегодня побывать: Юлия Михайловна? Липутин? Кириллов? Быть может, Степан Трофимович? Или добились аудиенции с губернатором? – Уставший голос Нины Всеволодовны Ставрогиной вяло перебирал имена, и она будто с усилием вопросительно посмотрела на бесцеремонно вкатившуюся в кабинет Верховенскую. – Только, я вас заклинаю, ни слова сейчас обо мне. Ставрогина, в своём обычном домашнем облачении – мужской рубашке и брюках, сидела в кресле за столом и рассматривала бабочек под широкой лупой. Когда вошла Верховенская, она задумчиво сложила руки у рта и притворилась, что внимательно слушает, устремив взгляд мимо неё. – Ни у кого, дорогая Ставрогина, вы – первая! – Тут Верховенская приврала немножко, но только, чтобы своему идолу сделать приятное. – Впереди, конечно, планы наполеоновские, столько дел, столько дел! Нужно знать, что в городе творится, о чем говорят, а эта информация сама себя не соберёт... А как вы проводите утро, всё бабочками занимаетесь? Люди надоели? Расположение духа у Ставрогиной было чернее её собственных волос, но сегодня, когда Верховенская в очередной раз принялась ломать петрушку, Нина не придала этому никакого значения, и даже настырный энтузиазм и шпильки нигилистки не раздражали её так, как обычно. – А я, знаете ли, утром имела серьёзный разговор с Варварой Петровной, она сильно печётся о моём состоянии. Мы с ней толковали... точнее, я выслушивала её всяческие страхи, и я поспешила закрыть тему, убедившись в тщете переливаний из пустого в порожнее. Вот, заперлась в кабинете от её настороженного взгляда. Вы, как сюда зашли, её не встречали? Она ничего вам не говорила? Кстати, заприте дверь, неуютно стало. Пелагея Степановна посмотрела обеспокоенно, но выполнила просьбу. – По правде сказать, она была очень рада моему приходу. Ваша матушка отчего-то считает, что я оказываю на вас благотворное влияние – хотелось бы верить, что это так. Но что с вами, Ставрогина? Я не из любопытства, заметьте, спрашиваю, а только потому, что я всегда к вашим услугам, и, возможно, могла бы помочь... Она обошла стол, шурша клетчатой юбкой, и робко коснулась плеча Ставрогиной. Бережное касание будто пробудило Нину, и Верховенская поёжилась под её пристальным взглядом. – Всем кажется, что со мной что-то не так, кроме меня самой; но, когда со мной всё более чем в порядке, и я чувствую себя собой даже в избытке, все начинают что-то подозревать. – В голосе Нины всё же появились нотки раздражения, и она вцепилась Верховенской в руку, намеренно делая больно. – А вы что думаете? Только не говорите, что вы тоже, как они, беспокоитесь. – Нет-нет, что вы, я вовсе не как они, я иначе... разве вы видели когда-нибудь, чтобы я беспокоилась? – Да. На вас лица не было, когда я уехала из Скворешников. Считайте, что мне донесли. – Она улыбнулась одним уголком рта, скорее самой себе: подловила! – Право же, Нина Всеволодовна, зачем вы так... а, впрочем, вы знаете, что с вами я не играю никакой роли – вот и не щадите моего самолюбия нисколечко. Но кто я такая, чтобы мое самолюбие щадили – шутиха, не более того. Поправила свободной рукой перчатку, будто пыталась закрыться как можно глубже, а лицо и в самом деле обиженное, как детское. К тому же, у Ставрогиной создалось впечатление, что речи особы, об эксцентричных взглядах которой на мироустройство была наслышана вся губерния, или просто «шутихи», как она себя величала, были направлены на то, чтобы в голове у Нины Всеволодовны хоть на мгновение шевельнулась какая-нибудь здравая мысль. Но Верховенская одна знала, что со Ставрогиной любая вещь приобретала обратный смысл. И даже сейчас, одна её бровь изогнулась в пытливом недоумении, а в глазах горел азарт. Ставрогину это даже забавляло. – Говорите, не играете сейчас никакой роли? В таком случае, я с этим человеком, или с этой вашей сущностью, практически не знакома. Бледная, точно фарфоровая, рука сжимала тёплую мягкую ладонь, пока Ставрогина вдруг не дёрнула изумлённую Верховенскую к себе на колени. Это движение показалось самой Нине Всеволодовне естественным, даже обыденным. Верховенская, немного привыкнув к внезапной близости, свободной рукой, всё ещё в перчатке, провела по волосам Нины и тихим голосом магнетизёра спросила: – Неужто... желаете свести знакомство поближе? – Я должна иметь представление о людях, которые меня окружают. В частности, о тех, с кем нахожусь в особой близости. Нина словила её ладонь и ловким движением извлекла из перчатки. Губы нежно коснулись внутренней стороны обнажённого запястья, где виделись голубые узоры вен. – В-в... особой близости? Что вы… Нина Всеволодовна, я и мечтать не смею... только вот разве что... Пелагея Степановна улучила момент, когда Ставрогина оторвалась от её руки, чтобы взглянуть в глаза «подруге», и шаловливо поцеловала её в нос. – А вот об этом я давно мечтала, ещё со Швейцарии! Нина Всеволодовна усмехнулась: – Так я о платонической близости говорю, а вы о чём подумали, Верховенская? Однако же, у вас много дел, – Ставрогина на миг очнулась от приятной фантасмагории и прошлась взглядом по поверхности своего захламлённого стола, пытаясь собраться с мыслями, – вы спешите интриговать и сплетничать, не смею задерживать. Пелагея Степановна смутилась, заёрзала, уже было потянулась встать, но не встала, – и зашептала скороговоркой: – Что ж, Нина Всеволодовна, на всё воля ваша, только ваша, однако... позвольте мне задать один вопрос, только один? – Какой? – с придыханием сыграла Нина театральное удивление. Несмотря на волнение, неуверенность и даже страх – кто знает, что там у этой помешанной Ставрогиной сегодня на уме, Пелагея Степановна всё же улыбнулась, заёрзала снова и шепнула на ухо: – Достаточно ли платонически я на вас сижу? Не удержавшись, прижала губы к виску Ставрогиной – хотела лизнуть, но вдруг не время ещё, не спугнуть бы. – Вы меня опасаетесь, – как бы между прочим выкинула Ставрогина. – Неужто вы думаете, я могу дурное вам сделать? И, да, я не кусаюсь, вот, смотрите. Кусать Пелагею Степановну Ставрогина пока что и впрямь не собиралась, несмотря на свои прошлые подвиги, скорее эпатажного, чем романтического свойства. Она подалась вперёд и оставила три поцелуя на шее Верховенской. Парфюмерный запах на разгорячённой коже, сладковатый, манящий, но не приторный, сбивал с толку. Ставрогина не сразу вспомнила, что это именно те духи, которые она сама же и рекомендовала Верховенской во время их небольшой прогулки в Париж из Швейцарии. Аромат пробудил малопристойные воспоминания, которые невозможно было загнать обратно при всём желании. Верховенская наконец-то позволила себе расслабиться, не веря, правда, что это надолго, – а пальцы как бы машинально переплелись с пальцами Нины. – Конечно, боюсь, я же вам и раньше... говорила... но делайте со мной всё, что вам угодно, и приказывайте делать, что угодно, я только... только сильнее почитать вас буду! – и обняла Ставрогину резко, отчаянно. Волнообразное, будоражащее помутнение пленило сознание Нины Всеволодовны и разбилось на миллионы острых осколков: теперь она была более чем уверена в нереальности происходящего, считая это если не сновидением, то, скорее, одной из тех болезненных галлюцинаций, что частенько её преследовали. – Я так устала, Пелагея, я так устала... – с усилием произнесли её сухие уста, но в глубоких голубых глазах всё ещё танцевал злой огонёк. Ей захотелось ощутить мягкость рыжевато-русых волос Пелагеи, и Нина зарылась в них рукой, поглаживая щёку большим пальцем. Руки их всё ещё были переплетены. Одним осторожным движением, точно во сне, Ставрогина переместила ладонь Пелагеи себе на грудь и прижала покрепче. Испуганно, но совершенно не собираясь отступать, Пелагея Степановна посмотрела сначала на свою руку, неведомо как оказавшуюся там, где она оказалась, а затем в глаза Ставрогиной. – Неужели солнце может устать? Если да, давайте притворимся, что наступила ночь, и тогда я буду луной, а вы отдохнёте... Верховенскую иногда тянуло на поэзию, а тут ещё их лица оказались непозволительно близко. Она предчувствовала, что последует дальше, но хотела оставить решение за Ставрогиной. – А луна поможет отдохнуть своему солнышку? Озорной взгляд прищуренных глаз, обладательница которых, казалось, что только ни была готова вытворять с её телом, довёл терпение Нины до предела возможного. Она сделала рывок и принялась терзать губы Пелагеи своими, неосознанно сжимая её пальцы на своей груди. – Конечно, Нина Всеволодовна, конечно, всё, как скажете... – чтобы сказать это, Верховенской пришлось оторваться на пару секунд, потом снова продолжить начатое, потом снова оторваться – пришла в голову мысль: – Что прикажете, то я и... только скажите, что, я вся в вашей власти... Чёртова покорность, что она творит! Ставрогина заставила Пелагею замолчать своим напористым поцелуем, затем стала едва покусывать её нижнюю губу. Возбуждающие поглаживания Пелагеи творили немыслимые вещи, очертания окружающей действительности размылись, всё сократилось до одного только этого момента и будоражащих образов того, что непременно произойдёт дальше. – Всё, что скажу? Расстегни мне рубашку, если такая смелая. И снова Верховенская ощутила поцелуй: мягкий, дразнящий, выпрашивающий дальнейшие действия. Рука Ставрогиной на её бедре точно не способствовала ровности дыхания и координации движений, но подчиниться было необходимо и невыносимо приятно. – Что ж, извольте. От осознания того, что под рубашкой не было ничего, кроме тонкой нижней сорочки, она, наконец, вся зарделась и поцеловала Ставрогину под ключицу – успев подумать о том, что этого Нина не просила, и заранее поджидая реакцию на такое самоуправство. Ощущение было сродни электрическому разряду – по телу Нины пробежали мурашки. Она блаженно прикрыла глаза, полностью расслабилась в кресле и запрокинула голову, демонстрируя новые места для ласк. Алые, искусанные уста шептали тихое и сокровенное: «Не останавливайся, только не останавливайся!» Осмелев от такого ободрения, Верховенская наклонилась и исцеловала всё, что видела, продолжая расстёгивать рубашку. Пальцы не особо слушались, но это было неважно. Расстегнув все пуговицы, отстранилась, чтобы оценить результат. Она, конечно, слышала мольбу Нины, да и сама была на пределе, но не смогла отказать себе в удовольствии помучить её немножко, и продолжала смотреть, легонько гладя и целуя её руку, неведомо как оказавшуюся в её ладонях. Сквозь пелену возбуждения Нина осознала правила игры этой обаятельной чертовки. Вздрагивая от томительного ожидания, она не выдержала и жадно набросилась на Верховенскую, языком размыкая её уста, пробираясь внутрь. Вместе с тем она уже нащупала перламутровые пуговки её блузки, и мысленно проклинала их за такое количество. Первые три открыли вид на длинную шейку и очертания ключиц чуть ниже, и Нина тут же прильнула туда с поцелуями, оставляя на тонкой коже влажный след и засосы. Пелагея Степановна удивилась этим нежностям – обычно между ними всё было немного иначе. Впрочем, и такое обращение заставило её издавать тихие, но красноречивые звуки – не то стон, не то писк. Она запустила руки в тёмные волосы Ставрогиной и срывающимся голосом прошептала: – Как красиво... неужели может быть... так... красиво? Гладящими, округлыми движениями она сняла с Нины Всеволодовны рубашку. Оказавшись в одной тонкой белой сорочке, Ставрогина, её дорогое солнце, возбужденно выдохнула, соблазнительным жестом поправляя упавшие на лицо пряди волос, лаская пальцами свою шею и обрисовывая контуры всего тела. И всё это она делала для глаз Верховенской, и только для неё готова была это делать, как и много ещё другого, чтобы только в очередной раз поразить свою гусеничку аристократическим совершенством и принять облик истинного великолепия, ожидающего поклонения. Пелагея не выдержала, сорвала с себя уже расстёгнутую блузку, а заодно и накорсетник, побросала всё это на пол и прильнула к Ставрогиной, гладя её по щеке. – Вы красавица, вы царевна, вы моя лучшая половина... – и тут последовал очередной, ещё более влажный и жадный поцелуй, уже по инициативе Верховенской. – Я... жду ваших дальнейших... указаний, вот. Это смущённое «вот» показалось ей самой немного забавным, но уместным, и она легко улыбнулась, глядя Ставрогиной в глаза. Та прильнула к ней, беспардонно поглаживая талию Верховенской, невзначай задевая пальцами низ живота, от чего та вздрогнула и приглушенно простонала. – Гусеничка моя, а что ты сама видишь в своих самых тайных снах? Поделись этим со своим солнцем, а лучше покажи, – прошептала довольная Ставрогина возле её уха, а язык начертал влажную дорожку на шее Пелагеи. Пелагея Степановна робко просунула руки под сорочку Ставрогиной и стала гладить спину. – Мне... корсет немного жмёт... жаркий день сегодня. Нина шумно выдохнула, прикрывая глаза и снова слилась с ней в поцелуе, глубоком, страстном. Внутри неё точно бабочки, пусть даже и с булавками, бились о грудную клетку, а в животе пылал самый настоящий огонь, он мучал, причиняя приятную томную боль внизу. Она ослабила шнуровку на корсете Верховенской и парой стремительных движений расстегнула планшетку с крючками. Можно было провозиться и дольше, но было уже не до того. Избавление от корсета высвободило не только тело Пелагеи Степановны, но и что-то внутри неё. Руки её изучали Нину Всеволодовну под рубашкой, гладили бёдра, губы оставляли на коже Ставрогиной не менее прекрасные следы, чем те, что образовались на её собственной – один раз даже зубы в порыве страсти пошли в ход. Но она никак не решалась что-то предпринять насчёт явно лишних предметов одежды на Нине, а лишнего было предостаточно. Из полураскрытых губ Нины вырывались стоны, попытка их в себе подавить не увенчались успехом и от того они звучали ещё более возбуждающе. Она тяжело дышала. Тело изогнулось, подаваясь навстречу горячим губам Верховенской. Пальцы Ставрогиной, специально задевая грудь, опустились ниже и приподняли край своей сорочки, обнажая живот, и намекая, что пуговицы штанов были все ещё не тронуты. Пелагея Степановна поняла намёк и опустилась на колени возле кресла, между бёдер Нины, и принялась покрывать её живот поцелуями. Та в очередной раз громко простонала, перед глазами заплясали звёздочки, а тело стало ватным. На секунду Пелагея отвлеклась, глянула на ноги Ставрогиной... и сперва сняла свои ботинки, а затем быстро и ловко стащила её домашние туфли и носки, целуя щиколотки и подъёмы стоп. Только Нина успела осознать последние её действия, нарастающее желание начало подходить к пределу. Хищно сверкая глазами, полными желания и сладострастной неги, сползла на ковёр, опрокидывая Верховенскую, и очутилась на ней. – Верховенская, я тебя хочу. Пелагея Степановна немного стукнулась головой, но удар о мягкий ковёр, да ещё по такому случаю, только раззадорил её ещё больше. Она почти строго взглянула на Ставрогину, на эти ещё более синие глаза и непривычно раскрасневшиеся губы и щёки, и голос её задрожал: – Помните... я всегда к вашим услугам... я вся ваша. Так и берите... своё. Дышать было трудно, и Верховенская, потеряв всякий стыд, то гладила поясницу и ягодицы Нины, то пыталась справиться с тремя пуговицами на её брюках, то вновь тянулась к её устам. Благодаря их сумбурным порывам, бретелька сорочки сползла, открывая вид на пышные округлости Нины Всеволодовны. Та вдруг отстранилась, оставляя Верховенскую в недоумении, и скользнула ладонью по её ноге прямо под юбки. Она нащупала подвязку чулка и расправилась с ним в несколько движений, а следом и со вторым. Растрёпанная, беспомощная Верховенская выгнулась от поглаживаний и не сдержала стон. Она знала, что их могут услышать, и потому ей хотелось быть ещё громче. – Что вы со мной делаете, что вы со мной делаете... Пелагея Степановна прижалась покрепче уже всеми пристойными и непристойными местами, и принялась покрывать открывшиеся её взору мягкие округлости Нины поцелуями – они её несказанно восхищали, и в то же время заставляли стыдиться собственной угловатости. Стоны возбуждения то и дело вырвались из Нины Всеволодовны: ещё, ещё, ещё, ей хотелось большего. Она была в плену у своих желаний и, как только могла, извивалась в объятиях этой ненасытной страсти. Дрожащие руки никак не могли справиться с застёжками и завязками юбок Пелагеи, и Нина многократно выругалась. Не сумев совладать с ними, она оставила попытки и опустилась ещё ниже. Приподняв юбки, она стала оставлять поцелуи по внутренней стороне бедра вверх, начиная с колен, все выше и выше, представляя себе ликующих бабочек внутри Пелагеи: Polyommatus semiargus, под цвет её глаз, простеньких, но милых Pieris brassicae, и даже двух-трёх роскошных Vanessa atalanta. Внезапно Ставрогина оторвалась и снова поцеловала Пелагею в губы, кусая уже до крови. Брюки со Ставрогиной всё же удалось в какой-то момент обоюдными усилиями стащить, и она осталась в сорочке и панталонах. Пелагее этого было определённо мало, но ей доставляло удовольствие задирать и смещать лишнюю ткань, как ей вздумается, открывая всё новые места для ласк. Но после ещё одного совершенно отчаянного поцелуя она всё же решилась напомнить Ставрогиной, преодолевая кашу в голове, сбившееся дыхание, тянущее ощущение в самых сокровенных местах и срывающиеся с губ обеих против воли стоны: – Что хотите, помните? Всё... всё что хотите: мы же обе... знаем, к чему всё это идёт. – Она покраснела ещё пуще и даже не взглянула Ставрогиной в лицо. В голове Нины бушевал ураган, ничего вокруг не существовало, кроме Пелагеи, её розовых щёк, растрепанных волос и перекошенной сорочки. Она припала губами к её плечу, стягивая бретельку вниз и медленно выцеловывая открывающуюся грудь, проводя языком между двух вздымающихся от тяжелого дыхания полушарий. Нина подняла голову, и они сомкнулись лбами. – Я хочу... Возьми меня, я приказываю. – Её рука нашла её руку и направила её на нижнюю часть живота, возбужденно ведя её вниз. Долго упрашивать Пелагею не пришлось – она немножко повозилась с завязками панталон Нины, которые поддались куда легче, чем её собственное бельё, с делано-равнодушным видом избавилась от этого куска ткани и каким-то ловким манёвром так вывернулась, что оказалась сверху. Вид лежащей на полу и немного шокированной таким переворотом Нины с разметавшимися по белым плечам волосами не мог её не тронуть, и она нежно поправила чёрные пряди. – Я не могу ослушаться, вы же знаете... Правая рука её опустилась туда, куда было приказано, и началось то обычное, что происходит в таких случаях между дамами, а другая рука и саднившие губы продолжали ласкать всё, до чего только дотягивались. – Это то, чего вы хотели, Нина Всеволодовна? – произнесла вдруг Верховенская самым будничным, насмешливым тоном. Сознание её начало проясняться. – Да, да... – прохрипела Нина Всеволодовна в промежутке между стонами, – ты, чертовка... только не останавливайся… м-м-м! – тело прогнулось и стало подаваться навстречу нарастающему наслаждению. Более ни думать, ни говорить она была не в состоянии. Пелагея Степановна настолько сконцентрировалась на наслаждении Ставрогиной, что почти перестала чувствовать собственное тело, и пропела тихим, медовым голосом: – Так ведь, солнце моё, если остановлюсь разок-другой, потом только приятнее будет! По звукам она поняла, что вразумительного ответа тут уже не дождёшься, и проделала всё, как намеревалась. Нина Всеволодовна, которую и без того словно беспрестанно током прошибало, забилась в объятиях, вцепилась пальцами в плечи, и, чувствуя, как наслаждение волнообразно заполняло каждую клеточку её тела, под треск рвущейся сорочки прокричала: – О, чёрт, Верховенская! Пелагея Степановна на долю секунды испугалась, хоть и добивалась примерно этого. Тонкого кружевного белья было жаль, да и синяки, верно, останутся. Она погладила напоследок бёдра Ставрогиной, а затем кривовато улыбнулась и облизнула пальцы – так, чтобы Нина видела. Удовлетворённая и спокойная, она легла рядом с ещё не до конца оправившейся и иногда вздрагивавшей Ниной, приобняла её, поглаживая, и легонько поцеловала в плечо. – Мне кажется, или вам хотя бы немножко, но чертовски понравилось, а? Нина лежала в полном расслаблении, откинув голову назад, и восстанавливала дыхание, а рядом Пелагея улыбалась ещё довольнее, чем она сама. – Что ж, Верховенская, можно считать, на этот раз я у вас в долгу. Вскоре Пелагея Степановна поднялась с ковра и принялась одеваться, собирая разбросанные по кабинету вещи. Поймав на себе недоумённый взгляд, она тут же принялась оправдываться: – Революция ждёт! А что же вы думали, Ставрогина, я с вами сорок лет на горе сидеть буду? Или как там ваш хромоногий супруг изволит выражаться? Хотела с вами о нём поговорить, но теперь уж времени нет. – Место моё в горах и правда угрюмое, вам совсем не по душе будет, поверьте. Верховенская вдруг остановилась, подбежала к сидящей в растерянности на ковре Нине, пытающейся укрыться чем-то из разбросанной одежды, приобняла её за плечи и зашептала: – Мы обязательно, обязательно отправимся в это ваше угрюмое место, и оно придется мне по душе, если только вы прикажете. Кстати, я надеюсь, что Варвара Петровна не слышала ваших воплей – то-то бы неловкость вышла! С этими словами Пелагея Степановна ткнулась напоследок губами в макушку Ставрогиной и ускакала вершить хаос.