Сокровище

– Алевтина, скажи, у тебя в детстве, лет в десять, уже была эта мечта: вот так, в красивых нарядах выступать на сцене? – Ха-ха, нет, конечно! В десять лет разве об этом думаешь? Жвачки, Дисней по телику, во дворе побегать — вот и все мысли. Да и жили мы в то время в областном городке – не размечтаешься. Как раз тогда у меня лучший друг появился. В пионерлагере познакомились. Сблизились. – Милота какая! – Ага! Годам к тринадцати у нас с ним всё закрутилось. Однажды тайком взяли мамину косметичку, и он мне сделал подводку вокруг глаз – подсмотрел у сестры своей как. Ну а мне осталось губы намалевать, ногти, нацепить клипсы какие-то. Тогда первый раз с ним и поцеловались. Как уже парень с девушкой. Так же, типа, нормально. Можно, когда парень с девушкой. Ну вот мы и целовались тайком. С макияжем, без макияжа – только глаза мне иногда подводил карандашом... А через год у него отец на повышение пошёл, и их семья в Пермь переехала. Только успели с ним на копейки сэкономленные купить цепочки да кулончик: два котёнка рядышком в форме сердца, и можно их так расцепить на две половинки, а потом обратно сцепить. Ему половинка, мне половинка. Романтика школьная. – И как получилось справиться с расставанием? – Как-как? Вся подушка в слезах была. Кулончик как сокровище на шее тереблю и реву: "Андрюшенька, котик мой!". Созванивались постоянно. Потом все реже. А в десятом классе по пьяни у меня телефон в речку упал. Тогда ж они старые ещё были. Всё пропало. Да и одиннадцатый класс, экзамены, ЕГЭ – закрутилось. Так и прошло. --- Его силуэт в темноте танцпола заволокло дымом. И уже было не понять, обознался ли я или привиделось. Я тупо стоял посреди сцены, тяжело дышал после выступления, плохо понимая происходящее. В ушах шумело: "Хлопают? Понравилось?" – я попытался выцедить улыбку, но понял, что сейчас разревусь. Глаза от увиденного щипало до слёз, в горле пересохло и першило, под костюмом и подкладками пот лился ручьём, накладные ресницы отваливались. Я уставился туда, где видел его минуту назад – и тут прямо на роскошный шлейф моего платья упало что-то горящее. "Охуели со своими спецэффектами?!", – подумал я и возмущенно принялся прыгать на каблуках, затаптывая дорогущую ткань. Стразы разлетались искрами. Это привело меня в чувства. Я увидел разбегающихся людей, черный дым, брызги спринклеров, отблески огня – сцена позади меня горела, занавес горел, провода под потолком горели. "Что...", – одна мысль оборвала другую: "БЛЯ-Я-Я!" Подхватив подол, я понёсся со сцены. Коридор был непроглядным. Кругом что-то тлело и чадило. В глазах прыгал синий шум. Я снял парик и прикрыл им нос. Нащупал ручку, ввалился в гримёрку, наступил на чертов подол, каблук подвернулся, со всей дури я грохнулся на колени, вспыхнула боль: "Сука-а-а!", – простонал я на вдохе. Едкая муть заполнила лёгкие. Кашляя, на карачках добрался до зеркала и пошарил: сигареты, косметичка, пудра, ключи, кисточки, грим, тени, стопарик – да где же, где?! Вот! Вот!! Перед глазами предательски плыло. В голове стало легко. Я понял, что падаю. Последним движением я сгрёб своё сокровище, зажал в кулаке и завалился на спину. Дым стоял в проёме двери, извивался, подрагивал, кружился, светлел и вдруг сложился в знакомый образ. Он зашёл в той смешной футболке, которую я подарил ему на день рождения, в этих оборванных джинсах на все случаи жизни, советских кедах... Точно! Сегодня же физра пятым уроком! Он свалил рядом пакет с учебниками: "Дрыхнешь что ли?" Зыркнул, что никого нет рядом, присел, обнял меня, погладил по волосам, провёл губами по шее. У меня почему-то побежали слёзы. "Ты чо, дурик!" – он взял меня за руку и потянул: "Пошли давай. Василиса опять на химии орать будет за опоздание." Подхватил меня за спину, поднырнул под локоть, поднял на ноги. Я как мог вцепился в его плечо, взял свой пакет, и мы пошли. --- – Алевтина, неужто ты так и забыла его? – После экзаменов у меня была мечта поступить в пермский универ. Типа, может с Андреем увидимся. Два последних класса это давало сил для зубрёжки. – Получилось? Увиделись? – Поступить получилось. Но город-то большой. Где искать – непонятно. Никаких идей. А тут опять уроки, одногруппники, общага, уборка, есть приготовить, постирать – самостоятельная жизнь. А ещё тусовки, гулянки, вечеринки с мальчиками. Кто-то стукнул на меня комендантше, вызвали к ректору. Он говорит, отчислим, мол, по закону о запрете пропаганды. Но я показал фотки, где его сын-старшекурсник мне на вписке отсасывает – и вопрос замяли. По успеваемости-то у меня нормально было. С гулянками завязал. Но иногда перед лекциями стал глаза карандашом подводить. Ну, как тогда, в тринадцать. – Назло системе? – Да как-то больше для себя даже. Легче становилось, что ли. Теплее на душе. Помогало справиться со всем. Да и некоторые парни стали на меня откровенно поглядывать из-за мейка, а я на них. Ну, понимаешь, да? – Не били? – Пфф! В студенческие годы через одного все чудики, бунтари, рэйверы да рокеры с выводком тараканов в голове. Я и сам ходил в футболке с Мэнсоном. --- Я оценивающе посмотрел в зеркало, подтянул платье, уложил лаком бордовый парик, сжал губы, поправляя алую помаду, надел каблуки. Вдох-выдох. Встал за кулисами, взял микрофон. Второй год уже, но перед сценой всегда мандраж. На это новое платье я ухнул остатки денег. До копейки. Огненное, оранжево-красное с переливами, стразами, блёстками и огромным подолом. Думал, потом за квартиру с премии отдам. А тут кризис! Наша контора грозила закрыться, пошли сокращения, а я новичок. Подруга, с которой снимали квартиру, уже съезжала – теперь и за её долю платить. У родителей просить бесполезно – отношения с ними испортились, когда они всё узнали. Жопа! Вдох-выдох. Вдох-выдох. Только клуб остался отдушиной. Тут я кайфовал. Свет, свист, аплодисменты — это Катя закончила номер, подмигнула мне и объявила: – Ну что, котятки, мамочка вас согрела и напоила своей щедрой волосатой грудью, а теперь сама отправляется в наш уютный бар выпить и поискать на вечер папочку с большим пушистым хвостом, как вы все любите. А на сцену клуба "Зиро" вновь ковыляет наше юное дарование, нолик, пока ещё без палочки – Аля Дель Руж! Встречаем! Публика одобрительно зашумела и захлопала. – Ты что-то попутала, подруга! – подхватил я приветствие, шагая вперёд. – Я ж тебе в антракте своей палочкой по лбу шлёпала, а ты рот разинула. У меня вся палочка в твоей помаде теперь. И чешется. – Не помню такого. Наверное, палочка совсем маленькая была. Может найдется, кто её тебе почешет. Следуя этикету, я чмокнул средний палец, демонстрируя маникюр, и послал воздушным поцелуем Кате. Он развернулся, оттопыренной попой поймал поцелуй и скрылся: – Увидимся, котятки! Я закрепил микрофон в стойке и картинно опустил голову. Свет на сцене погас, включилась красная мигающая подсветка, прожектор, зашумела дым-машина. Фонограмма бахнула ударными и скрежетом гитар. Мерилин Мэнсон, I Want to Disappear. Исчезнуть бы сейчас в самом деле. Как оно всё достало! Я вскинул голову – и тут время остановилось. В толпе я увидел его глаза. Его глаза! Его скулы, уши, даже эти его вечно растрёпанные волосы. Его! Меня шарахнуло молнией – к нему жался какой-то парень. Лицо под тонной мейкапа мгновенно вспыхнуло от жара, время понеслось, и я взорвался в микрофон: – “Look at me now! I’ve got no religion!” – смотри на меня! cмотри! cмотри! – “Look at me now! I’m so vacant.” – я испепелял его взглядом, – “Look at me now! I was a virgin”, – языками огня подбрасывал полы платья, – “Look at me now! Grew up to be a whore.” Я сгорал и падал, заламывая руки. Вскакивал и кружился, стразами отражая по залу красные сполохи. Меня корёжило и бросало в стороны. Скрюченными пальцами я разбрасывал искры своего гнева, отчаянья, беспомощности. Мой рот изрыгал напалм. – “Hey! And we love the abuse Because it makes us feel Like we are needed.” Все вокруг стали угольно-чёрными. Да гори оно всё! Остались только он и я. Он и я. И я смотрел! Смотрел! Смотрел! И его взгляд вспыхнул. Он узнал. Понял. Загорелся. But I know! But I know! I wanna disappear… Бабах! --- – А как появилась Алевтина? – Мы с одногруппниками ездили отдыхать. Все веселились. Я им пел, движения певцов пародировал, как в клипах. Девчонки визжали. Парни потом говорили, типа: "Я сначала офигел, но у тебя отлично получается, надо выступать где-то!" Вот и выступал. Сначала в театральном кружке что-то ставили. Потом шоу РуПола посмотрел и в гей-клуб на конкурс пошёл. Так и поехало. – А имя? – Да с бодуна какого-то. Проснулся, и единственная мысль, которая бахала и бахала в трескающейся башке: Аля Дель Руж, Аля Дель Руж. – Кто для тебя она? – Не знаю. Друг? Защитник? С ней не надо притворяться. Могу быть слабым с ней. Манерным. Резким. Любым. Могу на неё положиться. Набраться сил под её маской. – И какие дальнейшие планы? – Вот с Катей Шик, ну, с Кириллом, едем на гастроли в Ебург. В Казань пригласили знакомые дивы, в Сочи сама договорилась. Растём помаленьку. --- – МИХА!! МИША!! МИШКА-А-А!! – это перекрывало и вой сирен, и шум толпы – МИША-А-А!! Ну чё пристал? Не хочу я на химию! Давай тихо посидим вдвоём. Башка.. Раскалывалась.. Я разлепил глаза, всё было в красивом расфокусе. Лишь вывеска клуба мигала перед глазами, цеплялась за жизнь, за последние искры электричества: Club “0 zero”,… Club “0 zero”,... Club “0 zero” – МИША!!! – не унимался голос. Да здесь я, здесь. Получалось лишь сипеть. Горло пересохло, а ко рту была прижата дыхательная медицинская маска. Вспомнил про руки, вяло помахал куда-то кулаком. Кулак не хотел разжиматься. – Мишенька! Вот ты где! Миша! А я за тобой побежал, а ты куда-то в лабиринты, если б не пожарные – хана бы, Миш. Я им показал, куда ты ушёл. Там же нифига не видать было, Миш. Я ведь все глаза… А меня подруга вытащила. Говорит: чё сычуешь, пошли, познакомишься хоть с кем. Миш, это ты? Ты живой? – я кивнул кулаком, он сжал мою руку, – Ты чо, дурик, нахрена ты вообще туда побежал? “Котика спасал”, – подумал я и разжал ладонь.