i'm a mess

Знакомый маршрут. Заученный, кажется, до дыр, гораздо лучше всех тех предметов, что когда-либо приходилось сдавать Чонгуку. Он тихо закрывает дверь за своей спиной, снимает кроссовки, оставляя их под дверью и заглядывает в комнату. Юнги нет, значит он на балконе. Чонгук прокрадывается и остается незамеченным темной фигурой, которую освещают лучи заходящего за соседние дома солнца. Закат сегодня слишком яркий, даже для привыкшего к солнечному свету Чонгука, поэтому он щурится, рассматривая спину Юнги, его пальцы, что сжимают фильтр сигареты, губы, с которых срывается дым, когда тот выдыхает. И розовые облака за ним — они как в сказке, которую в детстве рассказывала мама. Чонгук проскальзывает за стеклянную дверь, обвивает руками талию старшего и опускает подбородок тому на плечо. Глубоко вдыхает, наслаждается, запоминает этот запах сигарет, который уже и во сне ему мерещится, не то что наяву. — Тебе не стоит этим дышать, — тихо выдыхает Мин. — Дай мне так постоять. Хоть немного, пожалуйста, — просит, закрывает глаза и утыкается носом куда-то в шею, — потом я пойду в комнату. Пожалуйста. — Ладно. Сигарета в руках тлеет, но старший не делает очередную затяжку. Он концентрируется на руках, обвивающих его талию, на теплом носике, что щекочет шею. Юнги уверен — младший сейчас улыбается. Только сегодня ему улыбаться в ответ совсем не хочется. Окурок тухнет под пальцами, что агрессивно вдавливают его в дно пепельницы. Чонгук отпускает теплое тело и плетется за старшим в комнату. По телевизору показывают какое-то очередное музыкальное шоу. Звук убавлен почти до минимума. Видимо, Мин был чем-то занят, — думает Чонгук. — Нам нужно поговорить, — всего три слова. Тех, от которых плечи младшего опускаются и он обнимает себя руками, будто пытаясь изолироваться от того, что будет сказано дальше. Что-то подсказывает, что после этих слов не могут сказать ничего хорошего. — Хорошо, — противный ком собирается в горле, не дает вдохнуть, но Чонгук и не пытается. Для него время остановилось. — Я уезжаю. Через шесть часов самолет. Видно, что Юнги готовился, но слова все равно вырываются с трудом. Он не смотрит в глаза. Старается не смотреть. Мажет по стенам, делает вид, что телевизор намного важнее их разговора и важнее реакции младшего на его слова. Чонгук сильнее сжимает руки на плечах. Он не понимает. — Я не хочу чтобы ты уезжал, — слезы застыли в глазах, и в носу так противно, что хочется поскорее разрыдаться, не держать в себе. Но нельзя. Одна фраза и между ними теперь пропасть глубиной с Марианскую впадину и показывать слезы, быть слабым теперь нельзя. Нельзя быть рядом с тем, кто может так просто в один день заявить, что уезжает. Нельзя. Но тогда почему это глупое сердце бьется быстрее рядом с ним? Почему руки тянутся, чтобы обрести тепло и защиту? Почему так больно? Разве так всегда? Так не бывает. Нужно открыть глаза, проснуться ведь это просто сон. Кошмар. Только глаза открыты. Это реальность, такая болючая, жестокая реальность. — Мне нужно собираться. — Юнги, я люблю тебя. В ответ три слова. Но не те которые приносят счастье. Эти три приносят лишь боль. В груди разрастается черная дыра. Там больше не будет космоса, не будут тусклые звёзды становится сверхновыми. Туда, в темноту, засасывает все хорошее. Только темноте этого мало. Ей мало места в хрупком человеке, между ребер. Она затапливает сначала комнату, затем квартиру, а после и все окружающее покрыто таинственной, пугающей темнотой. — Уйди, пожалуйста, уходи. — Но, Юнги. я. я люблю тебя. — Уходи! Срывается на крик. Он устал. Устал ставить чувства выше мечты. Чувства проходят, угасают — он верит в это — а мечта, она остаётся. Даже неосуществленной сидит где-то за ухом и шепчет противным голосом от которого мурашки расползаются по телу: «все потеряно. Все шансы растворились во времени. Ты их упустил.» Он так не хочет. Думает, что переживет боль расставания. Думает, что справится, выдержит. А любовь она хрупкая, ей руки, которые она к тебе протянула, сломать — три слова сказать. А новые ведь не вырастут. Так не бывает. Не с ней. И она продолжает ходить рядом, тянется своими, обрубленными острыми как сталь словами, и душит, душит, душит. Кажется, вот-вот задохнешься. Но она отпускает, даёт воздуху проникнуть в лёгкие и вновь сжимает горло. Мстит. Он ушел, а она осталась. Осталась и показывает, что не стоило. Ничто, никакие высоты, мечты не стоят ее обломленных рук. Они не станут крыльями. Они не поднимут вас двоих на вершины. Там, где счастье можно ощутить просто от того, что он рядом. Нет. Нет! Не будет никакого «там». Юнги так решил и с начерченного темными ночами пути он уходить не собирается. Он соберётся с силами. Возьмёт ее голыми руками и. А ничего он не сделает. Не сможет вырвать кусок себя. Ведь любовь, она не живёт где-то за сердцем или в нем, не прячется где-то под желудком там, где от одного взгляда бабочки начинают порхать, она живёт во всем теле, течет в крови, словно бушующий под властью урагана океан. Ее из себя с корнем вырвать — себя лишиться. Юнги не боится. Осознанно, кажется, идёт на жертву. Собирает чертов жёлтый чемодан, запихивает туда все, что было дорого здесь, кидает в него одежду и, придерживая коленом, из последних сил тянет молнию. Самолёт вылетает через четыре часа. Он ещё успеет переодеться, привести себя в порядок и добраться в терминал. Только нервы сдают когда из-под молнии виднеется кусок фотографии. На ней он. С улыбкой от уха до уха. Стоит улыбается. Смотрит, будто в душу заглядывает. Спрашивает «за что?» — За что ты так со мной? За что делаешь так больно? Почему нельзя было сказать раньше? Почему нельзя было взять с собой? Почему он решил оставить того, кому шептал слова любви теплыми летними вечерами? Почему.? Юнги не знает. Он и себе на эти вопросы отвечает одним: «отношения требуют времени».

***

— Прошло всего несколько месяцев с нашей последней встречи. Никто из нас не знал, что она окажется последней, — очередной кусок курицы, обжаренной в панировке, отправился в рот Чонгука. — Ты положил свою голову мне на плечо, а твои растрепанные отросшие волосы щекотали мою шею, — тихий шепот вновь сорвался с губ парня. Кажется, что он сошел с ума. Разговаривает с собой, пожевывая наггетсы с тарелки. Домашняя футболка с растянутым воротом повисла на одном плече. Курицы на тарелке становилось все меньше, а меланхоличных мыслей в голове Чона все больше. — Нужно научиться отпускать, — со вздохом выговаривает парень. — Ты слишком любишь свободу. «Минутная слабость», как ее называет Чонгук заканчивается также быстро как и закуска на столе. Он натягивает почти правдивую улыбку, завязывает шнурки, надевает теплое пальто поверх теплого свитера и спускается по лестнице, перешагивая по несколько ступеней. На улице конец осени. Деревья в округе стоят почти голые, а вот земля вместе с асфальтом покрыта слоем желтых, красных и бронзово-золотистых листьев. В лужах, которые рассматривает Чонгук, отражается почти ясное небо. Погода осенью слишком непредсказуемая. Стоило бы взять зонт. В следующий раз. Наверное. Прохожих встречается все меньше. Люди в такую погоду предпочитают находиться дома, в теплоте, а не в сырости на улице. Мысли вновь улетают в то время, что было совсем недавно. Летом было лучше. Летом он был рядом.

***

— Хо, — закрыв дверь за спиной, зовет Чонгук и, скинув в сторону обувь, проходит в квартиру. — О! Чай! Можно и мне? Там так сыро, — тараторит Чонгук, тянется за кружкой и ставит свою рядом с хосоковой. — Мелочь, тебе лучше переодеться пока не заболел, — усмехается старший, наливая чай в кружки. Все-таки нужно было брать зонт. Пока Чонгук переодевается Хосок ставит на стол тарелку с печеньем, нарезанными яблоками и две кружки с горячим чаем. В дверях на кухню появляется младший с мокрыми волосами, наспех высушенными полотенцем, и в одежде Хосока. — Я скучаю по нему, — признается Чонгук. — Мне кажется, что я скоро сойду с ума. Начал разговаривать сам с собой чтобы не держать в себе, — смеется, прикрывая глаза, но это скорее нервное чем радостное. Он держит в руках горячий напиток и делает первый глоток на пробу. — Горячо! — Так ты подуй сначала. Видишь же, что горячий. — Что мне делать, Хосок? — Попробуй писать ему письма, — задумывается старший. — Расскажи все, что ты чувствуешь. Может, он тоже скучает по тебе, ты не задумывался? — после этих слов за столом кроме Чонов сидит и колючая тишина. — Если бы он скучал, он бы вернулся. Разве нет? — разбито выпаливает Чонгук, не замечая еще одного гостя, и уже влажными глазами смотрит на Хосока. — Не нужно плакать, — старший отставляет кружку в сторону и обнимает парня, что вот вот сорвется на слезы. — Иногда одной любви не достаточно. Люди хотят двигаться дальше, быстрее, но совсем забывают о тех, кто рядом. Отношения требуют времени и внимания к любимому человеку, но не каждый готов идти на жертвы. — Разве отношения это балласт в жизни? Разве это не поддержка в любой ситуации? Разве нельзя развиваться и наслаждаться жизнью, эмоциями, которые люди в отношениях дарят друг другу? Почему жить так сложно? Я не понимаю, Хосок. — Тогда.. разве плохо быть одному?

***

Сколько лет прошло с нашей последней встречи? Время в то чудесное лето пролетело слишком быстро, чтобы успеть вдоволь насладиться им с тобой, и слишком медленно, чтобы понять, что ты нужен мне так, как не нужен никто на этой планете. Девяносто два дня вместе и уже порядка тысячи порознь. Сейчас я уже не оборачиваюсь, увидев в случайном прохожем твой силуэт. Я знаю, что ты живешь здесь, — касается рукой груди слева и задумчиво смотрит на волны под ногами. — В тот, последний вечер ты сказал что улетаешь, а я побоялся говорить что буду ждать. Всегда. Ведь ты так не любил это громкое слово, а получилось что мы расстались навсегда. Навсегда ведь тоже бывают маленькие. Как и бесконечности. Помнишь? Ты наверное все забыл, завел себе кучу интересных друзей и пропадаешь на вечеринках до утра, хотя знаешь, что утром на работу. Интересно, какого цвета твои волосы сегодня? Белоснежные, как первый снег в начале декабря, или, может, огненно-рыжие? Думаю, ты не раз перекрасил их за эти годы. Я запомнил тебя мятным, а потом, через несколько недель, ты стал брюнетом. Цвет волос на самом деле не так важен, как твоя улыбка. Особенно в тот день, когда ты лежал на моей груди, сонный, после очередной ночной вылазки на мост, и улыбался так солнечно. Я не помню что мы говорили наблюдая за звездами, но я все еще помню как твои родинки рассыпаны созвездиями на твоей коже, не помню твой голос, но помню твои пальцы, сигареты в них. Я забыл уже их запах, не знаю как ты живешь. Знаешь, наверное сейчас мне уже не больно. Не сжимается сердце от уведомления из соц сети, от мысли о тебе. Прощай, Мин Юнги. Спасибо за все