Всего лишь шестерня

      Она... мало помнила о своих родителях. Вернее, она помнила лишь рассказы чужих о них: высокие, статные, приличные и ухоженные, красивые. Богатые. Любящие. Они просто не могли кинуть её в это болото. Не могли обрести на все эти страдания. На дворе был вечер. Приятный летний ветер дул в лицо, развевая чёрные, как уголь, волосы. Она стояла на балконе и думала о своей жизни. Её предназначение в этом мире было уже известно: собрать Великую Машину, победить зло в лице ПЛОТИ, и обречь этот мир на бесконечную гармонию. В руках она держала бокал красного, как море, вина, а сзади её сестра играла бодрую музыку на пианино¹, всё ещё иногда запинаясь на некоторых клавишах. На какое-то мгновение секунды, ей стало интересным, почему сестра начала играть. Зачем вообще существует музыка? Какой в этом смысл, зачем это придумал человек? Ответ пришёл также быстро, как и вопрос: смысл в существовании смысла. Без него жизнь становится серой, блеклой, и человек испаряется из этого мира, чаще всего навсегда. У них есть задача: привести МЕХАНА в этот мир. Это смысл их жизни. Музыка лишь помогает справится со всеми возросшими потоками информации, осознать происходящее и принять нужное решение. Сестра играет музыку потому, что ей надо подумать. Так уж человек устроен: самая незаметная мелочь меняет всю его жизнь на корню: переезд из одного дома в другой, случайное знакомство. Вся история творилась случайностью. Хедвига не хочет случайностей, но хочет расслабления. Именно поэтому она играет музыку.       А что такое расслабление для неё? Поиск смысла? Философия? Чертежи? Проповеди? Нет. Поиск себя. Она не владеет своим прошлым, и лишь довольствуется настоящим. Но она не может смело идти по тропе, не зная, из чего она состоит. Она и себя-то толком не знает. Её воспитала случайность. Случайное окружение. Случайные знакомства. Случайное открытие талантов. На момент, она подловила себя на мысли о том, что её жизнь контролировал кто-то другой, словно из-за кулис незримый кукловод дёргал ниточки, заставляя её делать те или иные действия. Но вот, время прошло, кукловод сгинул, нитки порвались, и она осталась совершенно одна. Всё ещё нужная кому- то, но практически ненужная себе. Возможно, ей тоже стоит научиться играть на пианино, чтобы помочь разобраться в собственных мыслях?       Звёзды в небе озаряли этот мир, готовый со дня на день стать совершенно другим. Человечество ещё не подозревало, что творится вокруг них. Они, словно запертые и огороженные колючей проволок на этом острове творят грандиозные вещи, которые сотрут старый мир, открыв врата для нового. Странно, подумала Цапфа. Странно думать такое, противно представлять себя вне человечества. Вне общества.       Она всегда была белой вороной. Выделялась на фоне прочего мусора в детском доме. Всегда была упорной и настойчивой. Всегда могла постоять за себя. Она не была объектом насмешек, все, кто знали её лично — бесконечно уважали. Уважали за стойкость и силу воли, с которой она пробивалась сквозь все невзгоды. Даже несмотря на то, что тогда её жизнь была пуста, и не была наполнена смыслом, она словно видела сквозь время, и знала, что её что-то ждёт. И чутьё её не обмануло. Она всегда была белой вороной, которая насильно красила себя в чёрный. Противно быть вне круга общения, вне своего социума. Это неправильно. Бросая своих родных и близких, она поступает ничуть не лучше своих родителей.       — Ты делаешь большие успехи, сестра, — сказала легатесса. — Раньше ты и двух клавиш не могла одновременно зажать, а теперь... хоть в консерваторию иди.       Та прекратила играть.       — Спасибо, — она едва слышимо рассмеялась. — У меня было много времени, пока брат занимается строительством. А мы здесь торчим, как будто брошенные и никому не нужные...       — Брось. Ты же знаешь, Роберт не такой. Это наш долг, в конце концов, восстанавливать разбитое. Кто, если не мы?       — Я тоже об этом думала, — внезапно ответила Хедвига. — Вдруг мы не первые? Ещё это священное писание... как мы можем быть уверены в том, что Герой действительно явится?       — Я предпочитаю верить книгам, сестра. Всё было предсказано, с чего бы вдруг им ошибиться? — она сделала глоток вина.       Она вздохнула.       — Наверное, ты права. Я просто себя накручиваю, — она встала со стула, и пошла к балкону.       — Разрешишь присоединиться?       — Конечно.       Как только Хедвига вышла на просторный балкон, она тут же расправила свои большие механические крылья. Те, зажужжав, стали светиться, озаряя стены синим неоновым светом.       — И зачем ты их только установила?.. — риторически спросила Цапфа, сделав ещё один глоток вина.       — Сама не знаю, — со смехом ответила её сестра. — Но иногда... бывает приятно полетать. Чувствуешь себя чем величественным, будто ты можешь контролировать природу, саму вселенную, словно ты стала её частицей.       — Все мы конструкторы вселенной. Поодиночке мы разбиты...       — ... но вместе — мы есть бог.

Эпизод 1: «Держите своих близких рядом».

      Да. Она не знает, кто её родители. Сколько не пыталась найти, сколько не выходила на различные следы, людей, места... всё было тщетно. Они словно сквозь землю провалились. После прохождения ритуала вступления в Церковь Разбитого Бога, она и вовсе забыла про них, решив отпустить прошлое куда-то далеко, занявшись накопившимися чертежами, собственным отделением, людьми, а также налаживанию контактов с неожиданно появившейся сестрой и братом. Они были ей не родные, но должны были стать таковыми. С ними ей предстояло пройти множество испытаний, и она чётко это понимала.       Пожалуй, самых главных испытаний было всего два — ссора и начало Ереси и её закономерный конец, означающий примирение. Как-то раз, Роберт обмолвился, что всерьёз опасался за их жизни, ведь они могли просто поубивать друг друга. Сегодня Цапфа даже и не вспомнит, из-за чего именно началась Ересь. Из-за чего они были готовы поубивать друг друга в ярости. Да и неважно это было. Сейчас всё стало на свои места, доверие и мир воцарились в их отношениях, раз и навсегда. Больше такого не повторится, обещала сама себе глава щелкунчиков.       Насколько же тяжело потерять своих близких, всего лишь неосторожные слова и пару действий! Быть может, именно так она и потеряла своих родителей? Сколько Цапфа не пыталась смотреть на это ночное небо, на этот успокаивающий морской бриз, всё её мысли были забиты лишь об одном. Душа требовала поставить точку в этом деле.       На улице уже светало. На улице работы не прекращались, крики и звуки стройки продолжались всю ночь, лично Бомейро ковал металл своим молотом, делая пластины для тела своего бога. Оставалось совсем чуть-чуть, не хватало только сердца. Главного артефакта, который, по преданиям, должен принести герой. Впрочем, сейчас ей было не до сердца бога, и не до героев. Выходя с балкона, она твёрдо решила, чем она займётся в ближайшее время: поиском собственной истории. Поиском себя. Отправлением в прошлое, к девочке, которая уже в очень юном возрасте хотела найти ответы на все тайны мира, главной из которых был вопрос: «За что?».       Выйдя из дома, она поздоровалась с Бомейро, и, быстро взяв кольцо со стола, отправилась к ближайшей стене.       — Куда собралась? — спросил Роберт, со всей силы ударяя молотом по металлу.       — Мне надо кое с чем разобраться. Дела остались.       — Только прошу: не долго. Ещё неизвестно, когда случится тот самый момент.       — Не волнуйся. Я всегда успею.       После этих слов, она надела на палец кольцо, и, медленно поворачивая руку, открыла искрящийся оранжевыми брызгами портал в стене, ведущий куда-то далеко от этого острова. Без промедлений, она зашла. Пройдя за секунды тысячи километров и не почувствовав какого-либо дискомфорта, она вышла в каком-то тёмном помещении. Кажется, заклинание «открыть портал в безлюдном месте» сработало немного не так, как представляла себе Цапфа. Был слышен хор чьих-то голосов и не прекращающаяся игра на органе. Кажется, она попала в церковь. Но католическую ли? Готовым надо быть ко всему, поэтому, заранее проверив, на месте ли её пистолет, она тихо открыла дверь из тёмной подсобки...       Вокруг словно под водой. Ни шороху. Только симфония различных певчих звуков доносилась откуда-то сверху. Она была в подвале. Видно, она попала в какую-то необычную церковь, потому что он был уставлен кучей деревянных бочек, всем своим видом и запахом говоривших о том, что в них хранится очень старое вино. Быстро адаптировав свой глаз под темноту, её взгляду стало понятно, что подземелье не так уж и пусто: то и дело тут и там пробегали мыши, забегая в импровизированные норки, сделанные внутри столетних камней. Где-то вдалеке виднелась прохудившаяся бочка (вероятно, по вине друзей наших меньших), с вылитой на пол кровью Христа. Опёршись на деревянный столб, она перевела дух.       — Терпеть не могу мышей...       Далее последовали аккуратные шаги и неспешные попытки выйти. Это было не так уж и легко: дверь, выводящая из подвала в какое-то очередное подсобное помещение была достаточно массивной, и открыть её так, чтобы об этом не узнала половина города, было не самой простой задачей. Тем не менее, подсчитав нужный момент в пении, она достаточно резко толкнула массивные ставни, и выбралась из плена затхлого, холодного и неприветливого подземного склада, что больше походил на каземат.       Дверь вела в очередное подсобное помещение. На сей раз уже не подземное, но тоже порядком заброшенное на вид. Здесь хранился различный инвентарь для разлива вина и его хранения. Под потолком стояло окно, увенчанное красивой резной решёткой, из которой бил небольшой свет. На улице было пасмурно: пепельного цвета облака закрыли всё небо, и лишь небольшие кусочки солнечных лучей пробивались тут и там на пару секунд. Собирался дождь, и, возможно, гроза. Надо было поторопиться, чтобы опять не промокнуть. Цапфа терпеть не могла промокать, так как вода негативно сказывалась на её металле и, бывало, вызывала ржавчину.       Не став задерживаться, она аккуратно открыла дверь (которая на сей раз была вполне обычной, и не вполне бесшумной), и вышла в небольшой и узкий коридор, чей потолок был настолько высоко, что его было еле-еле видно в мгле темноты. Тут было всего два окна, и то, одно было закрыто занавеской. В нос ударил слегка сладковатый запах ладана, а в лицо — тёплый воздух.

Эпизод 2: «Корень имбиря».

      Медленно, словно боясь разбудить кого-то, она шла по ковровой дорожке в коридоре, который казался непомерно длинным: словно он увеличивался на её глазах. Ей было не по душе. Быть может, это ладан так влияет на её сознание?       Новые рецепторы обоняния в нём отчётливо различали несколько ароматов: собственно, саму смолу, немного некой травы, а также корень имбиря. Совсем чуть-чуть, его было практически не различить. У неё не было ни малейших догадок, с каких это пор стали класть имбирь, зато она прекрасно чувствовала эффект: её нос прямо таки жгло от этого едва различимого аромата. Вероятно, эта церковь уже подвергалась нападениям со стороны адептов Церкви Разбитого Бога, и чтобы их вычислить, в ладан стали добавлять эту пряность. Обычный человек не почувствует, но вот такие, как Цапфа... достаточно было кинуть мимолётный взгляд на её лицо, чтобы понять: её явно что-то раздражает.       Попытавшись смириться с тем, что весь оставшийся день её будет преследовать этот надоедливый, невыветривающийся запах в носу, она пошла дальше, пройдя мимо нескольких закрытых дверей. Сейчас ей нужно было только одно: идти по краю церкви, чтобы найти чёрный выход. Но вот дверью она ошиблась...       ... выйдя прямо в подсобку зала. Как назло, наступив на какую-то лежащую рядом доску, от чего весь стоявший возле стены стеллаж обвалился, отстранив путь назад. Упал этот стеллаж, как можно было понять, со страшным грохотом. Кажется, всей скрытности пришёл конец. В этот момент священник как раз заканчивал свою речь. Кажется, кого-то хоронили. К счастью для Цапфы, в этот момент заиграл орган, так что металлический грохот приняли лишь за какой-то эффект музыкального инструмента. Однако, одна проблема оставалась всё ещё нерешённой: как выбраться отсюда? Путь назад был однозначно завален, а его разборка привлекла бы много внимания.       — Блажен тот пастырь, кто во имя милосердия и доброты ведёт слабых за собой сквозь Долину Тьмы, — послышалось в зале. В меру грубый голос священника, кажется, был единственным проблеском мудрости в этом здании. — Билл всегда был заботящимся пастырем. Так помолимся же за его благодать в Царстве Господнем, и чтобы принял Бог его в свои объятия. Аминь.       — Аминь! — воскликнула толпа в ответ.       Они постояли ещё несколько минут молча, молясь за душевный упокой своего друга. Наконец, все начали расходиться, оставляя печальные взгляды на открытый гроб и лежащее в нём тело. Спустя пять минут зал был пуст, последний человек отчаянно хлопнул дверью, ознаменовав полное запустение. Остался лишь один священник, который многозначно смотрел в потолок. Лучше шанса и не могло представиться, пока он один — быстро вырубить, и сбежать на улицу, раз уж она так близка, подумала Цапфа. Поэтому, морально подготовившись, она резко открыла дверь, как тут...       — Давно не виделись, легатесса, — внезапно выдал священнослужитель. — Не совсем правильно с Вашей стороны столь дерзко врываться в священный храм после всех улаженных вопросов, — тот повернулся к поражённой, оттого щёлкающей, ортодоксианке. — Бог мой, да Вы похорошели! Неужели и в правду работы стало меньше?       — Как Вы?..       — Религия учит терпению, легатесса. Терпению и смирению ко всякому живому, кто пытается навредить Вам. Я смирен: оттого не имею таких встроенных технологий, как у Вас, и смотреть спиной не могу. Но Бог, — он показательно посмотрел наверх, — Бог всё видит.       Голос казался подозрительно знакомым. Но она не могла сказать, кто же именно это был. Возможно, кто-то «усмирителей»? Может, он пытался как-то навредить Церкви?       — Я Вас знаю?       — Должны. Три года назад Вы, Ваша сестра и брат, пытались конфисковать этот храм, — руками он очертил окружающее пространство, — но безуспешно. Неужели Вы не запомнили?       Это её смутило. Лишь только сейчас смутные кусочки и очертания воспоминаний стали складываться в единый пазл, показывая, как в кино, картину происходившего: необходимое святое место, необходимость в раскопках. Попытка отобрать храм силой, встреча сильного сопротивления, переговоры, мировая. Лишь чудом они смогли получить, что хотели: древние свитки и деталь МЕХАН, что таились где-то в недрах этого старого собора.       Ей стало невыразимо стыдно перед собеседником.       — Так зачем же Вы пожаловали сюда? Уж не помянуть добрым словом Билли?       — Н-нет. Я сюда попала случайно--       — Случайности не случайны, — отрезал священник. — Вы пытались найти укрытие от собственных мыслей и переживаний. И Бог дал Вам возможность: где, как не в стенах этого здания найти отрешённость? Умные мысли сами находят Вас, всё плохое обтекает. Вам даровали уникальную возможность найти и понять себя. Скажите: как давно Вы исповедовались?

Эпизод 3: «Грех».

      — Бросьте, святой отец. Вы же знаете — я не верую в Вашу религию, — как-то отрешённо сказала Цапфа.       — Я бы сказал, что это тягчайший грех, если бы не знал простой истины: каждый из нас может ошибиться, сойти с трассы, потерять истинный путь. В этой церкви нет случайных людей. Если здесь кто-то оказался, значит, он нужен Богу. Как и Бог нужен Вам. Можно сказать, — в его устах появилась улыбка, а из рта пошёл небольшой смешок, — можно сказать, что Вы мой враг, — он засучил рукав и показал татуировку на внутренней стороне локтя.       Оно было почти стёртое, вероятно, из-за времени. Однако, по некоторым деталям и контурам, а также опыту, разгадать символ, изображённый на коже, не составило проблем: чёрный ритуальный круг, внутри которого вились белые черви, пытаясь добраться до Небес². Эзотерический Орден Белого Червя. Предатели Человечества.       Пожалуй, описать выражение эмоций на её лице было почти что невозможно. Удивление, шок, злость и осознание смешались в гротескном, насмешливом ключе, проявляя истинную эмоцию — принятие. Принятие очевидной истины о том, что человек может изменить в своей жизни всё. Смог ли саркицист устоять перед схваткой с Самой Цапфой? Потерять такой шанс к устранению? Ни в коем случае.       — Пути Господа неисповедимы, легатесса. Сегодня Вы — убийца за собственные убеждения, уже завтра отмаливаете грехи за всё человечество. Не сосчитать покаяний моих за совершённые грехи. Бог меня услышал. Дал второй шанс, привёл мои мёртвые ноги к этому пристанищу всех святых. Вы повторяете мой путь. Исповедуйтесь.       Кажется, голова окончательно отключилась. Соглашение, отказ, размышления начали борьбу друг с другом. От такого внезапного стресса, она выпустила пар.       — Как Вы попали сюда? Что Вы искали?       Разве может быть так? Это всего лишь совпадение... Или вдруг, это — лишь Испытание? Но как тогда она должна себя показать? Сила? Нет, в силе нет выхода, говорил Бомейро. Сила в Слове. И не только Божьем — человек обладает всяким Словом, сопоставимым с таковым Божьем. На момент, перед глазами появилась Схема. Вот же она! Вот он — ответ! Так близко!       — Я... Я...       Но Слово не смогло вырваться из уст и Схема быстро исчезла. Кажется, что рот зашили, залили клеем, вовсе удалили, сделали всё, что угодно, чтобы столь нужная фраза не могла вырваться. Невыносимый камень лёг на её плечи, и от бессилия она осела на пол, залившись горькими слезами. Она уткнулась в колени, длинные волосы полностью закрывали лицо. Священнослужитель лишь посмотрел снисходительным взглядом. Ему это было до боли знакомо.

ПРОСЬБА О ШАНСЕ.

      Он присел на колени, и мягко погладил по голове. Оставалось совсем чуть-чуть.       — Я просто хотела найти их... — она уткнулась в плечо пастора, ещё больше залившись горькими слезами. Казалось, что весь мир против неё, и выход лишь один — рассказать правду. Правду о потерянном доме, о тяжёлом детстве, о такой страшной ссоре с единственными тебе родными людьми. Правду о том, что ей никогда не читали сказку, что боль и отчаяние — лишь весь двигатель прогресса в жизни. Её бросили. Бросили как ненужную куклу, оставив на произвол Судьбы, понадеявшись на Шанс! Она ненавидела своих родителей, и оттого сильнее любила. Она не понимала их мотивов. Зачем? Зачем?       — Зачем?..       Губы сами беззвучно говорили эти Слова, но и этого было достаточно. Каменная глыба медленно спала с плеч, и все грехи были озвучены. Вся подноготная вскрылась, отчего стало ещё больше стыдно. Стыдно за свои прошлые выходки.       — Господь дарует второй шанс каждому, кто попросит. Вы не просто так появились здесь сегодня — Ваше желание близко. Вы так ненавидите своих родителей за то, что они отказались от Вас. Но реальность всегда суровее, чем можно представить. Этот мир не управляется сплошным Словом Божьим, но и любым действием человеческим. Каждый из нас совершил для другого во вред. Но сколько возможно сделать хорошего? Каждому должно быть смиренным в жизни, чтобы постигнуть Суть.       Наконец, пришло спокойствие.

Эпизод 4: «Ведомые Схемой».

      Это просто Испытание, тешила себя она. Это всего лишь Испытание. Да, спонтанное. Да, жестокое. Но ведь чтобы приблизиться к Богу, надо свершить жертву, так? С такими мыслями она выходила из церкви, попрощавшись с отцом Иоанном, так себя назвал этот священник. Но разум подсказывал, что случайности не случайны. Как только за ней захлопнулась дверь, Схема указала путь: на восток, за реку Рейн. Схема показывает аспект руин. Это не предвещало чего-то хорошо. В пути, проходя сквозь толпы людей, абсолютно незамеченная (что, собственно, и не мудрено), она вновь почувствовала себя брошенной. Упав она вниз с моста, в реку, спас бы кто её? Хотя, упав с моста кто-то другой — спасла бы она? Её душа взгрета ненавистью, но с прививкой в виде любви, что сбоила до поры до времени, пока не пришло осознание. Осознание в виде нового Трактата. О любви, беззаконии и жизни. Его можно назвать её личным magnum opus. Написался он достаточно быстро, но только из-за внезапно вспыхнувших эмоций. Для большинства приверженцев Церкви, в том числе и для Строителя Бомейро, чувства — лишь набор правил, а иногда и единиц и нулей. Но иногда, в самые отчаянные моменты, механическая оболочка спадает, и наступает проклятие Плоти — эмоции. Чувства. Всплеск. Раскрывающийся бутон Мадагаскарской пальмы.       Верующих в Его силу считают не больше, чем безумцами. Цапфа всегда была готова поспорить с этим утверждением, но сегодня её щёлкнуло. Бутон раскрылся в третий раз. Первые два раза лучше не вспоминать... И взгляд стал как бы трезвым — снята пелена. Так что, если кто-то упал с моста — она бы спасла? А её сестра? Ей никто не подал руку, когда она тонула — необходимо не допустить новых утопленников. Впрочем, спасение утопающих...

***

      Первое, что она увидела из далека — руины её дома. Брошенный на углу главной улицы, орошённый грязной дождевой водой из-под колёс пролетающих мимо машин, не замеченный взглядом простого обывателя. Кто-то пройдёт мимо этого памятника войны религий, посмотрит на постамент, возложит розу, и, уколовшись, спросит у проходящего:       — «А кто вышел из этого приюта?»       А ему ответят:       — «В ту ночь — никто».       И ни слова о ней. Неспеша она зашла через главный вход. Вернее, через то, что осталось от него. Никаких приятных воспоминаний, но она проведёт рукой по этим обгоревшим, упавшим, сгнившим противным стенам — чтобы заплакать над останками собственного горя. После придёт в чувства, совсем ненадолго, чтобы дойти до «собственной» комнаты, как она её называла, «камерой».

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ.

      За панорамным окном обвалившейся стены кирпичная кладка другого здания, старой штаб- квартиры «Общества Книголюбов». Ныне мёртвое, раньше представляло из себя зрелище непомерной красоты — бесконечный бал книг, кавалькады читающих и помогающих прочесть. Поставки на миллионы прямиком из Библиотеки Странников. Постоянные гости, рассказывающие о добре и зле. И постоянный взгляд с укором на Цапфу. Теперь в стенах прятался очередной отель.       Она села на диван, за окном во всю шёл дождь. Строители ругались на все природные механизмы, не переставая ковать и сваривать части Его тела. Она почувствовала уют её дома. Временного дома. Где начинается и заканчивается тот самый порог, что дарует спокойствие? Они съедут отсюда уже спустя неделю — брат найдёт новое пристанище. И снова вечные поиски, и снова неудачи. Неудачи, чтобы восстать и пойти вперёд. Пороги будут сменяться один за другим, и все они будут родными и безопасными. Ведь безопасность — слишком размытое понятие. Ударил гром, и полил страшной силы ливень. Крыша, упавшая в некоторых местах и прохудившаяся почти что везде, пропускает большую часть воды. Впрочем, она и раньше была не самой лучшей. Схема указывала следующий аспект — отчаянные воспоминания. И она их чувствовала. Она вновь погружалась в прошлое.

ПЕРВЫЙ БУТОН.

      — Да ну, и что ты сделаешь?       — Позову старшую! Ты же знаешь, что она тебе вломит! Отдай мне мою книгу!       Пятнадцать. Возраст, имеющий столько катастрофических последствий для тех, кто не умеет пользоваться возможностями. Время перемен, ангелов и демонов, лёгкая податливость всяким «Хелтам Скелтам». Для Цапфы — первый контакт с членом Церкви, мимолётное знакомство с Бомейро, моментальная влюблённость в их дело. В Библиотеке на неё стали смотреть всё с большим укором, словно осуждали её интересы. На бесконечные расспросы о природе этого взгляда — всё такие же бесконечные пространные ответы.       — Она только «спасибо» мне скажет, что я у тебя отнял такую книгу!       Спокойствие. Медитации. Но конструкция рушится, карточный домик валится, эмоции вспыхивают. Первый удар, но не первая драка. Не первая драка, но первая победа. Победа в драке, но проигрыш в битве с собственным организмом. Спокойствие уплыло.

И КАК ЖЕ ТЫ ДО ТАКОГО ДОКАТИЛАСЬ?

      Схема говорила с ней, как когда-то книга. Набор букв превращался в слова, слова — в диалоги, диалоги — в голоса. В много голосов. Один скажет, что ты недотёпа. Второй успокоит. Третий даст совет. Но все вместе они заставят двигаться дальше. Не останавливаться. Бежать со скоростью механизированного Усэйна Болта. И самое главное — победить чувства.

Победи все свои недуги, Сбрось оковы и чувств потуги, Но оставь эмоцию едину — Ненавидь саркиков, обступай как тину.

      Она выучила этот простенький стишок в тринадцать лет. Всё серьёзное начинается с такого несуразного — с кем-то познакомился, кого-то задел, в чём-то победил. Её путь начался со стишка. С простого детского стишка. Детям читали сказку, а ей прививали ненависть.       Обугленная табличка с выгоревшим текстом. Даже без него, Цапфе было понятно, чей это был кабинет. Директора приюта. Она уже понимала, к чему подводит Схема. К сейфу с журналом. Когда- то её руки пытались вскрыть его, но попытки оказались безуспешны. Ключ был выполнен в очень необычном разрезе: сердца. Этот ключ директор всегда носил на своей шее, на ночь укладывая в какое-то секретное место.       Теперь ключом послужило её сердце. Не понадобилось что-то вскрывать, к чему-то подбирать пароль, всё уже было открыто. Словно по заказу. Журнал манил её, как книга об истории культа механитов. И вновь, сложный процесс трансмутации букв в слова, слова в диалоги, диалоги в голоса. На этот раз голоса были другие: все они были разными, но говорили одно и то же, слова утешения. Чтобы как-то задавить горе. Правда ударила в глаза. Хотелось их закрыть, сжечь проклятый талмуд, забыть о связи слов и голосов и стать свободной. Свободной от правды. Конечно же, такого произойти не могло.

4.

      С каждым предложением ком в горле нарастал, а слёзы всё сильнее подступали к глазам. Горький крик отчаяния разрывал оставшиеся стены сгоревшего Дома Мечт, закрывая финальную главу в истории. Машинально, она посмотрела на предыдущие страницы, перелистывая их, будто обжигаясь. Лишь бы убежать в свой собственный мир от злой реальности. Постоянные сгоревшие и промокшие части, уничтожившие пасту ручки. Но по ключевым фразам удалось восстановить содержание: контроль ЦРБ. Возникающий интерес со стороны саркицистов. Интерес к Цапфе. Период молчания. Война. Итог — триста детских душ, запертых в течение часа в Аду. Поджегший неизвестен.       У неё не было сил держать ставшую столь увесистой книгу, отчего та с грохотом упала на пыльный, грязный и мокрый бетон. Сама легатесса сидела совсем рядом — возле стены. Совершенно не в состоянии открыть глаза.       Казалось, что здания проносились, будто она в машине. Это просто её темп ходьбы был скорее похож на бег. Люди, события, время, место — всё стёрли в порошок, перемешали в адскую смесь в блендере. Ноги несли куда-то вдаль, подальше от всего этого безумия. Брат и сестра её не поняли, но оставили наедине с собой. Стоп. Отдышка. В переулке зазвучал голос маленьких детей, весело читающих стишки у костра:

Победи все свои недуги, Сбрось оковы и металла потуги, Но оставь директиву едину — Ненавидь механитов, обступай как тину.

      Стоять. Откуда у неё такое воспоминание? Когда это она слышала такой стих? Разве они с братом и сестрой были в Бонне? Нет, никогда. Никогда она не бежала, и уж тем более, у неё не могло возникнуть отдышки. Что происходит? Который час? Почему за окном темно?       Проносились машины. Проносилась и Цапфа, в сторону окраины города. Казалось, что она быстрее всякого автомобиля. Гнев оставил бренную душу, отчаяние и горе заполнили пустоты. Теперь её влечёт лишь Развязка — конец Схемы, эпилог произведения, который она должна написать сама, исходя из имеющихся данных. Фонари, светофоры, фары, звуки, толпа, пространство и время — всё измельчили в блендере до однородной массы. Первые кресты кладбища уже маячили перед носом. Не задумываясь над чем-либо, она перепрыгнула через высокую ограду. Ноги несли её сами, на противоположную сторону этого хранилища ужаса, воплощённого в погостах.       Вот они. Два больших креста, скреплённых вместе объятиями Девы Марии. Две гранитные плиты, подписанные именами, которые для неё показались чужими, если бы не контекст происходящего. Машинальное рыскание в поисках ответа. Финального ответа. Зацепка в виде направленного взгляда Богородицы. Большой старый дуб, в дупле которого была скрыта стальная банка. А внутри неё — послание, написанное на бумаге.

Эпизод пять: «Engel».

      Дорогая доченька! Если ты это читаешь, значит, нас уже нет в живых. Я нянчу тебя на руках, но я уже поняла, какая же сильная ответственность лежит на мне. Чтобы из маленького, ничего не смыслящего в мире человечка вырос мировой гений. Другой участи я в тебе и не вижу. Твой папа сейчас на войне, и меня, как полевого хирурга, отправят прямо к нему на фронт. Я ничего не могу с этим сделать — для военно-полевого руководства тебя словно не существует. Думаю, и нас, простых людей, тоже нет на белом свете, мы всего лишь цифры для статистики. Ты только что уснула в своей кроватке, а я пишу это письмо на кухне со слезами на глазах!.. Ангел ты мой, я просто надеюсь на то, что всё кончится хорошо, но... ты же найдёшь это письмо? Я прошу тебя, не злись на нас. Я не могу представить, как моя доченька, с такими красивыми глазами будет плакать от отчаяния. Я не смогу этого выдержать. Даю тебе наказ: никогда не сторонись общества, будь людима. Отпусти нашу смерть. Не забывай, конечно, но отпусти. Ты должна жить для себя. От твоей красоты все мальчики будут шарахаться :) Вторую часть письма заполнит твой отец.       На глазах вновь были слёзы. Слёзы счастья и радости. С трепетом в руках, она перевернула листок на другую сторону. Здравствуй, родная моя. Ты уже, вероятно, прочитала сторону, написанную твоей мамой, да? Я видел, что она написала. Поверь, я так хотел бы с ней поспорить... просто уж люблю я это дело. Но я не могу. Я возмущён руководством и собираюсь на них подавать в суд, как только выйдет возможность выйти из этого пекла. Поверь, я ненавижу войну. Это самое худшее, что могло случиться с человечеством. Я надеюсь, что смогу передать в крови эту ненависть, привить её тебе. Буду честен: у меня не осталось хоть какой-то надежды увидеть тебя. Не опускай нос, не теряй дух. Постарайся быть сильной. Прости, что так коротко. Прочитав до конца, она поняла, как же много сохранила в себе от родителей, даже несмотря на то, что она щелкунчик. Она мокла под дождём, но ей было на это наплевать. Загадка была разгадана. Злость исчезла, вместе с ней — грусть. За сегодняшний день она вынесла очень много полезных уроков.

Не ведомая прошлым, Ты совершаешь поступки взрослые, Пройдя испытания и грех, Ты ищешь похвалу за успех, Но нет твоих родителей рядом, прости, Им священный долг надо нести, Твой отец — храбрый, смельчак, А мама, как бравая жена, не отошла ни на шаг, Они бы тебя хотели поцеловать в щёчку, Хотели бы сказать: «Как ты выросла, дочка!», Но подлая Смерть настала их, И ты уже не сможешь написать праздничный стих, Сегодня они родились. Сегодня они этому свету предались, Поверь, девочка, за тобой следят с Рая веточки, Но не могут они передать тебе весточки, Твои родители рядом, просто поверь, На Тот Свет открывается дверь, Ты хочешь их обнять, поцеловать, Но утыкаешься лишь в гранитного камня кровать, Ведь время нельзя обернуть вспять, Отпусти их, просто живи, Ты с ними успеешь пообщаться, отдана команда поезду: «Жди!», Просто живи. Отпусти их. Не повтори ошибок грустных. Много врагов у тебя злых, Встань на защиту близких, столь тебе нужных.

P.S.

      Одним днём, Цапфа всё же решилась зайти в ту церковь, с которой всё началось. С которой явилась новая Схема. В стенах её восприняли с тревогой, но всё же впустили. Она попросила передать отцу Иоанну цветы. Да вот только...       — «Отец Иоанн умер три года тому назад».