Миры Лены

Лена снова проснулась от воплей за стеной и тут же затихла, вжалась в постель. Мамины крики всегда пугали, какими бы привычными они ни были. Но больше девочка боялась не самих криков, а того, что могло последовать за ними. Отец мог ворваться к ней, и тогда… Ох, лучше было не думать об этом. Важнее всего было затаиться, не издавать звуков, и тогда он, возможно, успокоится. Несколько минут девочка лежала без движения, обдумывая вдруг возникшую идею, но всё-таки не удержалась и потянулась за блокнотом. Мысль, пришедшую к ней ночью, обязательно нужно было записать: с утра Лена точно ничего не вспомнила бы. Воображение работало на полную катушку. Девочка уже в деталях представила первую сцену и взяла ручку, чтобы начать писать, но тут она выскользнула из рук и, отскочив от мягкой кровати, с недопустимо отчётливым стуком упала на пол. Внутри у Лены всё сжалось от страха. Она съёжилась, судорожно набросила на себя одеяло в надежде притвориться спящей и прикрыла глаза, и только тут вспомнила о лежащем на виду блокноте, но прятать его было уже поздно. Отец, тяжело ступая, уже входил в комнату. Его взгляд упал на неумело притворяющуюся девочку, потом на ручку, на блокнот, и он всё понял.  — Вставай, мелкая чертовка! Поднимайся, кому говорю?! — бросил пьяный отец.  — Да, конечно, папочка, — покорно пробомотала Лена, зная, что в такие моменты нельзя противиться отдаваемым приказам.  — Это что? Что ты тут пишешь? Почему ты не спишь по ночам, дура? — спросил он, поднимая блокнот.  — Это не важно, папочка, совершенно не важно. Это просто мои идеи, ничего больше. Просто мысли, — говорила она всё тише и тише.  — Ах, мысли! Да знаю я, какие мысли могут поднимать тебя в два часа ночи, уродина! Знаю, о чём ты там пишешь! Дурака-то из меня не делай! — с этими словами отец дал Лене увесистую пощёчину, а потом с яростью разорвал блокнот. Он рвал и рвал бумагу, пока от неё не остались лишь крохотные клочки, а потом просто ушёл, оглушительно хлопнув дверью. Лене показалось, что на неё обрушилось небо. В этом блокноте была буквально вся её жизнь: все идеи, зарисовки, мысли, которые Лена так берегла, которыми дорожила, кажется, больше всего на свете. Сейчас она десяток лет жизни отдала бы за блокнот. Она пыталась вспомнить, освежить в памяти хоть одну идею, но муза явно её покинула. Сцены, раньше как живые стоявшие у Лены в голове, теперь вдруг исчезли. Она не могла думать ни о чём. Все мысли концентрировались на одном: ее блокнот, ее душа и мысли, оказался уничтожен. Ни одной записи больше нет. Лена было судорожно бросилась поднимать клочки бумаги в надежде восстановить хоть что-то, но клочков было слишком много; вдобавок, многие из-за сквозняка уже разлетелись в разные стороны, так что собрать все было попросту невозможно. Взгляд Лены упал на злополучную ручку, и девочка переполнилась гневом. Из-за неё пропали даром все её усилия, месяцы и месяцы работы. В приступе ярости девочка сжала ручку, вспомнив звук рвущейся бумаги, а потом с силой швырнула её в стену, но уже через секунду испугалась, что отец снова явится, и замерла, прижавшись к полу. К счастью, тот давно спал беспробудным сном. На горку обрывков вдруг закапали слёзы. Лена плакала от бессилия. Ей всегда казалось, что она смирилась с такой семьёй — родителей не выбирают — но глубоко в душе ей никогда не хватало поддержки, банального: «Ты молодец, мы так гордимся тобой. Продолжай, и у тебя всё получится». Вместо этого каждый день Лена слышала только оскорбления. «Да что ты можешь сделать по-человечески, дура!». «Писатель? Ты? Не смеши меня! Чтобы у такой уродины, как ты, что-то получилось?». Отец никогда не воспринимал всерьез ее труды, обесценивал старания. А теперь не просто обесценивал: теперь всё было уничтожено. Эти мысли всё крутились и крутились в ее голове, то развиваясь, то приостанавливаясь. Лена заснула прямо на полу, среди клочков бумаги, совершенно измученная и опустошенная.