Of How He Was Raised

Он осознает проблему довольно рано. Всё начинается с Айзавы. Когда Старателя… не стало, они понимают, что его сестра не может его содержать. Она почти не бывает дома, у неё есть работа, у неё есть жизнь. Ходят разговоры о постоянном проживании в общежитии, об опекунстве, и Айзава более чем готов предложить себя. На самом деле, он действует по собственной воле. Это должно быть облегчением. Меньше всего Тодороки хочет быть обузой для своей сестры. Жизнь была достаточно жестока к ней. Но теперь он обременяет своего учителя. С тяжелым весом на плечах, надвигающимся давлением мира героики, лицо Айзавы в эти дни истощается морщинами. Тодороки не может не чувствовать вину. Старатель мертв. Ему некуда идти. Избавив свою сестру от тягот, он стал ещё одним крестом, который должен был нести его учитель. Поэтому он изо всех сил старается не мешать. Старается стать прозрачным, как стекло. Стать невидимым. Так удобней. И все начинается так: Айзава не стал его отцом в одночасье, ничего подобного, но что-то изменилось. Первый шаг пройден, ответственность за него переложили на другого человека. Все кажется точно таким же, но в то же время нет. Тодороки чувствует себя лишенным дистанции, его стены тонкие, как бумага. Вскоре после смерти Старателя он навещает свою мать. Её глаза ясны, как не были уже очень, очень давно. Напряжение в её плечах ослабло. Тодороки как можно короче говорит о передаче опеки. Что во время каникул он будет жить у Айзавы. — Он знает? Ему не нужно спрашивать, что она имеет в виду. Старатель мертв. Его отец мертв. Мир героев, весь мир скорбит. Тодороки предпочитает держать все в себе. Альтернатива слишком грязная и стыдная. Мать смотрит на него с натянутой улыбкой на губах, и Тодороки понимает, что ему пора идти. Пристальный взгляд заставляет его чувствовать себя незащищенным. Причиняет ему боль, приносит сомнения. И, конечно, Айзава не его отец. И никогда им не будет. Но что-то изменилось к лучшему. Он — мягкое, направляющее присутствие, как намек на уязвимость, ранимость, на то, что ему позволено чувствовать. И Тодороки настолько незнаком с этим, что полностью уходит. Погружается в темный туман своего сознания. В его голове звучит тихий голос, который жжет, умоляет почувствовать что-нибудь, но его тело застывшее и тягучее, как недвижимые шестеренки, скрипящие друг о друга. С Тодороки никогда не обращались как с ребенком, и это пугающе новая территория. Он привык, к тому, что с ним обходятся как со взрослым. Он всю жизнь брал на себя ответственность. Он привык к этому. Теперь, по вечерам его учитель спрашивает, как у него дела. Его приглашают на совместный ужин. Он получает абсолютно личное воспитание, внимание и заботу. И боже, как же это пугает. Все было проще, когда он знал, чего ожидать, если испортит что-то: он испортил, и его тоже испортят. Теперь он чувствует, словно играет в рулетку со своими ожиданиями. Он никогда не предугадает, когда туман растворится в пронзительную ясность. Он никогда не узнает, когда Айзава поймет, насколько он сломлен. Потому что за этим, конечно, последует боль. И Тодороки не готов отказаться от доброты, которой так отчаянно жаждал. Итак, он осознает, что у него есть проблемы. Тодороки чувствует себя запертым в глубинах собственного сознания. Он задыхается от замешательства, дергается при мысли об объятиях, о ласковом похлопывании по плечу. Он словно кипит изнутри, но крышка закрыта. Словно снова слышит этот чайник, свистящий из дальнего угла, умоляющий вылить свое содержимое на него. Или из самой его души. Как-то раз он понимает, что его больше никогда не схватят так же грубо. Никогда больше не обожжет это пламя, не опалят эти язвительные слова. Облегчение, настолько сильное и леденящее, что пугает его, выводит из равновесия. Механизмы преодоления, которые раньше обеспечивали его безопасность, больше не помогают. Теперь, это только делает его более одиноким. Более отдаленным ото всех. Его странные привычки — лишь ещё одна стена, разделяющая его от тех, кого он любит. Когда он с Мидорией, то открывает рот, хочет разобраться в своих смешанных чувствах. Но его горло сжимается. Он закрывает рот. Это проблема. Но это более привычно. Поэтому лучше держать всё в себе. Этот разрыв становится вопросом на следующие пару месяцев. Цикл молчания, вечности. Он слишком хорошо понимает, что его отец исказил его настолько, что его уже невозможно исправить. Его превратили во что-то. Во что точно, он не знает. И всё же есть пропасть, где он стоит по одну сторону, мучительно наблюдая, как все остальные на другой стороне смеются и улыбаются, становятся ближе. Это то, что может только сниться ему в его лучших снах и худших кошмарах. Ему просто нужно открыть свой рот. Но Тодороки чувствует потребность молчать. Все ещё скорбят. Сейчас не лучшее время. Он не может открыться. У него нет выбора. Неподходящее время, неподходящее. Он понимает, что фактически стал тем, кем был до Спортивного Фестиваля. Это укоренившаяся закономерность. Очень легко стать тем роботом, той машиной, тем оружием, когда его одноклассники думают, что он просто скорбит. Это оправдание такое прекрасное, что он просто не может отказаться. Большинство из них купились. Мидория остался таким же упрямым, как и всегда. Он спрашивает, подталкивает, любопытствует. Но Тодороки на самой вершине, смотрит вниз. Он по другую сторону пропасти. Он далеко. Он совсем один. Поэтому он просто пожимает плечами и морщится, и, пока что, немного легче игнорировать нарастающую пустоту в его трепещущем, забитом разуме.

***

Во время каникул Айзава отвозит его к себе домой. Немного неловко, но Тодороки привык молчать. Дома отец приходил в ярость, швырялся вещами, кричал, разрушал. Здесь он просыпается и готовит завтрак. Айзава разгадывает кроссворды, смотрит на него и спрашивает, как у него дела. — Хорошо, — решает ответить он. Каждый раз он делает вид, что не замечает недоверие во взгляде Айзавы. Он старается не замечать этого всезнающего блеска. Он не может открыться. Он пытался. Всё закрыто. Айзава кивает, зовет его к столу, и они молча завтракают вместе. Разум Тодороки дрожит от доброты и спокойствия. Сделай мне больно, сделай мне больно, сделай мне больно, умоляет он. Тодороки чувствует, как стыд разливается в груди и оседает в животе, ужасаясь тому, что ему не хватает боли. Что ты со мной сделал? Во что ты меня превратил? Но Старатель мертв, и Тодороки никогда не получит ответа. Конечно, он и представить себе не мог, что настолько сломает своего сына. Конечно, он и представить не мог, каким жестоким он был. Это должно было сделать его сильнее. Вместо этого он стал слабым и хрупким. Тодороки сжимает губы в тонкую линию. Он ест. Он уплывает, вопреки всем надеждам желая, чтобы Айзава уже ударил его. Это сделало бы все намного проще.

***

Одежда, которую Тодороки принес собой, так и осталась сложенной в его сумке. Он не готов признать, что это его новая жизнь. Что, возможно, он в безопасности.

***

Переломный момент наступает раньше, чем он думал. Тишина в квартире почти давила. Тодороки чувствует, как его собственное молчание становится всё хуже и хуже. Он чувствует, как его вынужденное самообладание рушится. Все идет слишком хорошо. Тодороки понимает, что Айзава желает ему только лучшего. Но часть его, которая всё ещё пытается выжить, как будто он всё ещё в этом доме, знает, что нужно просто подождать. Что он все испортит. Что, на самом деле, насилие — это всё, что он знает, потому что это всё, чего он может ожидать от своей жалкой жизни. Потому что это всё, что он заслуживает, всё, что он должен получить, и всё. Он задыхается, тяжело дышит в полном одиночестве своей комнаты, пока не решает нанести удар первым. Разобраться со всем этим. На дрожащих ногах и с туманом в голове он подходит к Айзаве, который занимается своими делами в гостиной, перебирает бумаги. Пульсация усиливается, что-то в нем кричит, зовет, чтобы он бил, вопил, разрушал. Стал таким, каким создал его отец, наконец поддался этому порыву. Он стоит позади Айзавы, кажется, уже несколько часов. Какофония импульсов трясет его. Он не хочет делать ему больно, он хочет, он не хочет, он хо- нет. Он просто хочет, чтобы его собственная боль прекратилась. Он хочет перестать чувствовать это. Он хочет перестать чувствовать себя таким отвратительным, таким жалким, таким разбитым. Он делает дрожащий вздох. Почему он такой? Айзава оборачивается, нахмурив брови. — Ты в порядке, Шото? Тодороки открывает рот. Он хочет сказать, что он в порядке. С ним все в порядке. Это так глупо. Он в ПОРЯДКЕ. Его рот все ещё открыт, зрение размыто, и внезапно сломленный всхлип срывается с его губ, слезы текут из его глаз. Айзава немедленно подскакивает и кладет руку ему на плечо. Это должно успокоить его, но рефлексы исчезают тяжело, и он отдергивается прежде, чем даже замечает это. Он делает ещё один дрожащий вдох, как ребенок. Как глупый ребенок. Так было всегда, разве не так? Он просто глупый ребенок, который никак не может усвоить урок. Айзава видит, как он вздрагивает, и немного отступает. Его глаза всегда такие понимающие и грустные, отягощенные правдой и осознанием. Прежде, чем Тодороки может остановить себя, слова отчаянно вырываются из него: — Я не знаю, что со мной не так. — С тобой все в порядке, Шото. — Я такой же, как он, — выдыхает он со слезами. Его руки дрожат, он пытается сдержать свои эмоции. Почему это так тяжело? Почему он не может выплакаться? Почему он такой? Даже не зная контекста, Айзава говорит: — Ты никогда им не станешь. Никогда. — Ты этого не знаешь. — Но я знаю тебя. Ты хороший ребенок, Шото. Позволь помочь тебе. Тодороки ещё никогда не называли «хорошим ребенком». Это заставляет что-то в нем сжиматься. Он чувствует себя таким грустным, злым и пустым, что понятия не имеет, что делать со всем этим. Поэтому он ничего не делает. Он снова надевает свою маску, стены поднимаются, его руки всё ещё дрожат. — Я больше не хочу быть таким. Я не знаю, что делать. Айзава цокает языком. На этот раз медленнее, он протягивает руку и обнимает Тодороки. — Это нормально, малыш. Тебе не нужно. Для этого и нужны взрослые. Позволь нам помочь тебе, хорошо? Позволь мне помочь тебе. Тодороки не знает, что сказать. Он остается в объятиях Айзавы и дрожит, дрожит, дрожит.

***

В конце концов, получить помощь — значит обратиться к психотерапевту. У Тодороки смешанные чувства по поводу всего этого, но в подавляющем большинстве он просто счастлив, что ему не нужно выплескивать свои внутренности на Айзаву. Слезы были ужасны. Эти позорные мысли сделали свое дело. Последнее, что ему нужно, чтобы его учитель, его новый опекун, увидел его таким, какой он есть. Незнакомец — гораздо лучшая альтернатива. Их первые несколько сеансов полны молчания. Тодороки не может заставить себя говорить. Он не может выразить словами то, что чувствует. Самое большее, на что он способен во время их четвертой встречи это: — Я не знаю, что со мной не так. Всякий раз, когда я открываю рот, я чувствую, как мое горло сжимается. Как будто я просто предмет. — Предмет? Что заставляет тебя так себя чувствовать? Полный отчаяния, Тодороки позволяет словам вырваться наружу. — Я был создан с определенной целью. Я был выплавлен в это. Теперь я как будто борюсь против своей программы. Раньше было проще. — Раньше? — Когда мой отец был жив. Она что-то записывает, и он снова сжимается, понимая, что сказал больше, чем хотел. Паника начинает сжирать его, дымка вновь заволакивает уголки его зрения. Его психотерапевт спрашивает что-то еще, но он не может сделать ничего, кроме как мычать. — Извините, — говорит он. — Тяжело. — Мы попробуем в другой раз, — говорит она, улыбаясь. — Не беспокойся об этом. Но это плохо, хочет сказать он. Он не может быть нормальным человеком. Он не знает, был ли когда-нибудь нормальным человеком. Он хочет быть целым. Но у Тодороки есть подозрение, что он просто родился сломленным. Его рождение было просто еще одним вопиющим ударом для его матери. Еще одно изнасилование ее личности и достоинства. Правда, думает он, удивительно, что ей понадобилось столько времени, чтобы сорваться и вылить на него эту воду. Правда, думает он с тяжелым сердцем, удивительно, что она вообще могла смотреть на него, хотя он и представлял собой столько боли и страданий. Правда, думает он, было бы легче, если бы он просто не родился. Тогда, по крайней мере, его отец умер бы, так и не добившись своей цели: передать свою гнусность, свою токсичность. Но даже после всего этого Тодороки всё ещё здесь, памятник грязи и жестокости. Проявление всех страданий и мук, в которые впала его мать. Правда, думает он. Как ужасно, что он все-таки родился.

***

В последний день каникул Тодороки моет посуду вместе с Айзавой, когда неожиданно для самого себя говорит: — Иногда мне хочется, чтобы ты просто ударил меня. — Что прости? — взгляд Айзавы обжигает, когда Тодороки рискует взглянуть на него. Он отстраняется, чувствуя себя полным идиотом, из-за того, что просто раскрыл рот. — Нет, посмотри на меня, — говорит Айзава. Его тон не оставляет выбора. Тодороки смотрит на него и пытается спрятать всё, чтобы слезы, стоящие в глазах, не упали. — Я хочу, чтобы ты знал. Я никогда не причиню тебе боль. — Я знаю. — Нет. Мне так не кажется. Я знаю, ты считаешь, что хорошо прячешь вещи, но если мои подозрения хотя бы отчасти верны, я должен прямо сейчас дать тебе понять, что я не такой, как твой отец. Может, я строг, но я ни за что на свете не ударил бы тебя или кого-нибудь из моих учеников, если уж на то пошло. Мне нужно, чтобы это было предельно ясно. Посмотри на меня, — Тодороки осознает, что его взгляд начал опускаться. Его глаза поднимаются. — Я никогда не причиню тебе боль. Так что не желай этого. — Но, — Тодороки закусил губу. — Так было бы… проще. Я не знаю, как теперь себя вести. — Тебе не нужно знать, как себя вести. Как я уже говорил, ты хороший ребенок. Просто потому, что так проще, не значит, что это правильно. Они снова погружаются в молчание. Бегущая вода заполняет пространство в сознании Тодороки, который начинает паниковать из-за того, как много он сказал. Как много он рассказал о своей прежней жизни, о своих нынешних постыдных желаниях. Это переломный момент. Маленький, конечно, но сдвиг начинается. Шестеренка поворачивается, скрежещет, останавливается, но это легкое движение намекает на что-то гораздо большее: восстановление.