Ревность

Девять закрывает дверь в квартиру — и да, он отдает себе отчет, что дверь захлопывается с громким стуком, выдавая все его эмоции, — но он странным образом рад. Громкий звук доставляет ему удовольствие. Маленькое. Крошечное. Едва ли компенсирующее хотя бы один процент того, что он на самом деле испытывает в настоящий момент. Коннор доходит до дивана и разворачивается, глядя на Девять с настороженностью — и с упрямством. Он явно не собирается оправдываться или делать вид, что ничего не произошло. Отлично, потому что Девять все равно не собирается давать ему такую возможность. Ну уж нет. Выбор формулировки занимает у него всего лишь одну наносекунду. — Какого черта, Коннор? — резко говорит он. Коннор щурится, но невозможно сказать, реакция ли это на тон Девять — или обдумывание ответа. Может быть, то и другое одновременно. — Да, какого черта, Девять? — спрашивает он. О, так они все же играют в эту игру: Коннор делает вид, что не понимает проблемы, а потом выворачивает ситуацию так, что Девять перестает верить тому, что записал собственными камерами и может просмотреть в любой момент. Но, прежде чем Девять успевает приказать ему перестать, просто перестать, Коннор продолжает: — Какого черта ты лезешь в мою работу? Какого черта ты ведешь себя непрофессионально? Непрофессионально? Девять давно подозревает, что баги в системе вызывают у него галлюцинации — по крайней мере, когда он рядом с Коннором. Иначе с чего бы он слышал всякую бессвязную ерунду? — То, что ты делал, Коннор, — ты это называешь работой? — спрашивает он как может спокойно. — Полицейской работой? Картинка до сих пор у него перед глазами, Девять не хочет ее проигрывать, но почему-то проигрывает снова и снова. Ее — и потрясающее ощущение своих пальцев, смыкающихся на глотке этого… — Работа в полиции не подразумевает размахивание оружием, — Коннор вмешивается в его мысли, — и уж точно не является официальным поводом причинять физический урон любому, кто тебе не нравится. Он будто лекцию читает, и это заставляет Девять сжимать кулаки. — Работа в полиции не подразумевает засовывание языка в рот информаторам, а рук — им в штаны, — цедит он. Звучит ужасно — по-настоящему грубо, но Коннор в ответ только усмехается, громко и издевательски, и без намека на реальное веселье. — Начинаю думать, что когда они тебя «улучшали», то отрезали все действительно полезное, — с нескрываемым ядом в голосе произносит он, — чего еще ждать от военных. Что они поймут, что значит коммуникация? Коммуникация, так он это называет. Именно для этого у него такая улыбка, и половые органы, и адаптируемость, так написано в его инструкции и сопроводительных документах, Девять читал. О, Коннор хорош в коммуникации, он обожает коммуникацию. Он готов делать — и делает — что угодно, чтобы наладить коммуникацию всеми доступными ему способами. Девять чувствует, как биокомпоненты плавятся в его груди от этой проклятой лжи. Профессионализм, рабочие функции, как же — все дело в интеграции в коллектив людей, повторяет Коннор. А не в извращенце, который создал его, и не в «Киберлайф», которые побоялись «отрезать полезное» от изобретения Камски, чтобы нечаянно не сломать. И не в характере Коннора, потому что Девять знает, он знает, что Коннору это нравится. Отчего-то Девять, которому лишние компоненты тоже оставили при «улучшении» — как это не столь любезно называет Коннор, — не испытывает потребности засовывать язык в рот каждому встречному. — И как коммуникация превратилась в торговлю собой? — голосовой модуль подводит Девять, издает лязганье и треск, то повышая звуки до границы слышимости, то опуская до рычания. Они ссорятся, а он ненавидит ссориться с Коннором, они дошли до оскорблений, очень стремительно дошли — и это причиняет Девять боль, но ревность и гнев, горящие внутри, причиняют ему куда больше боли. Он чувствует себя раскаленным, искрящимся от напряжения, он хочет кричать, он хочет связать Коннора и запереть в прочном шкафу, чтобы он никогда больше не смог даже приблизиться к какому-нибудь человеку. Он хочет сломать что-нибудь. Предпочтительно шею этому самому какому-нибудь человеку. Кое-какому человеку. С которым Коннор пошел за той самой информацией в тот самый клуб, и его вопросы тут совершенно не при чем. Да как Коннор вообще посмел?.. — Торговля собой — это когда получаешь оплату, — Коннор скрещивает руки на груди и вскидывает подбородок, и Девять делает шаг вперед, чтобы как следует потрясти его, но вовремя останавливается. — А я просто делаю свою работу. И вообще, какое тебе дело, как я получаю информацию? Почему тебя это так задевает, Девять? И в его голосе, и в глазах, и в позе сквозит откровенный вызов — совсем не то выражение, которое было бы, если бы он и правда не понимал, в чем проблема. Если бы Девять бесился из-за ерунды. Но Девять слишком… бесится, чтобы анализировать странности в эмоциях Коннора. Девять слишком переполнен эмоциями сам. — Ты забыл, что у нас отношения? — спрашивает он. — Эксклюзивные отношения, Восемь? И ты готов раздеться перед любым, кто предложит? На самом деле, Коннор не раздевался. На самом деле, ситуация у них была так себе, время поджимало, музыка в клубе звучала слишком громко, а люди были слишком пьяными, чтобы надеяться получить какой-то реальный результат, а Коннор просто задал несколько вопросов и получил несколько ответов — в своей манере, и если бы это был не Коннор — если бы это был не Коннор, то его поведение даже можно было бы назвать умным. Он бы получил все, что ему нужно, и никто бы не пострадал. Но это был Коннор, и видеть кого-то рядом с Коннором невыносимо для Девять, и Девять говорит давно не про человека, которого Коннор целовал, а Коннор отвечает тоже совсем про другое, и… Коннор отворачивается. — Раздеваться ради чего-то, что можно получить за пару поцелуев и несколько фраз с лестью? — холодно говорит он. — Вот еще. Как будто все дело всего лишь в цене. И Девять вспыхивает. — Может, ты просто занимаешься не той работой, для которой создан? — спрашивает он. Такие слова нельзя будет просто взять назад, но Девять горит, и ошибки мешают ему прогнозировать последствия, и он просто должен наконец-то сказать это вслух, или его разорвет. Коннор оборачивается и смотрит на него прищуренными глазами. — Считаешь, мне стоит брать с тебя деньги? — интересуется он невозмутимо. Девять очень редко хочется что-нибудь разбить, но сейчас именно такой момент. Проблема не в клубе, не в человеке и не в языке и руках (которые все еще стоило держать при себе, считает Девять). Проблема не в том, что у Девять мало опыта в отношениях. Нет, проблема на самом деле в том, что у Восемь — для кого-то, кто не является сексботом, — слишком много опыта. У Девять никого не было, но у Коннора — у Коннора было. У Коннора было слишком много чего. И это выводит Девять из себя. — И сколько ты готов мне заплатить? — Коннор плавно, неторопливо приближается, его глаза нечитаемые, но на губах улыбка. Она заставляет Девять невольно отступать. Его ревность вышла из-под контроля, и теперь из-под контроля вышел весь разговор. У него весьма поверхностные знания об андроидской проституции, быстрый поиск дает устаревшую информацию с сайтов лицензионных клубов, но это лучше, чем ничего. Он быстро переводит деньги на счет Коннора — и видит, как вздрагивают его ресницы одновременно с мелькнувшим диодом. — Всего тридцать, — тянет Коннор, — я стою больше. Он совсем рядом, поднимает руку и ослабляет галстук Девять, расстегивает несколько пуговиц на его рубашке. — Ты — да, — соглашается Девять. Действия Коннора заставляют его беспокоиться. Испытывать страх. Как если бы он загнал себя в очень рискованную ситуацию. — Но я не уверен насчет твоих умений. У тебя же нет дополнительной вагины или двухсот режимов вибрации. Коннор вскидывает взгляд. Его глаза кажутся очень темными, и улыбка все еще на месте. — Вибрация переоценена, — сообщает он. Девять даже не раздумывает, переводя на его счет еще четыреста семьдесят долларов. Это большая сумма — невозможная, если речь идет об оплате услуг андроида, но Девять не может отступить. Не теперь. Улыбка Коннора становится шире, вызывая у Девять еще один спешно подавленный порыв сбежать. — А так тебя устроит? — спрашивает Девять. Коннор кивает и опускается на колени, его руки ложатся на ремень Девять, его взгляд ни на мгновение не отрывается от глаз Девять, а улыбка ни на долю секунды не покидает губ, и Девять приходится проверить кондиционер: он перестает различать температуру в комнате, но точно уверен, что она слишком высока. — Я сделаю все возможное, — произносит Коннор негромко, — чтобы ты остался доволен. Пряжка ремня щелкает. И Девять солгал бы, если бы сказал, что ему не нравится зрелище. Его заводит контроль, а злость и ревность все еще горят внутри, пятнают каждую мысль, влияют на работу каждой программы, и именно это заставляет Девять провести пальцем по щеке Коннора и сказать: — За такие деньги ты должен сделать больше возможного. Ты должен быть очень хорошим мальчиком, Коннор. Глаза Коннора вспыхивают, но он не отводит взгляд. — Я буду очень хорошим или очень плохим, как захочешь. Его теплые пальцы расстегивают ширинку Девять, тянут вниз резинку трусов и ныряют в белье, и Девять позволяет члену встать — потому что иначе в чем смысл игры, потому что… Если бы он сам еще понимал смысл этой игры. Он теряет мысль за бесчисленными уведомлениями, когда Коннор обхватывает его член губами: и да, он может не запускать программы возбуждения, не реагировать — по крайней мере, при достаточно низком уровне стресса… Но его уровень стресса не низкий. К гневу примешивается холодная и липкая струя страха — и Девять не помнит момент, когда начал мыслить такими нерациональными, неизмеряемыми категориями, но именно так он ощущает себя и свой страх теперь, — а вероятность того, что он сможет остановиться, уже ниже двадцати процентов и падает с каждой секундой. Страх возбуждает сильнее. — Ты в этом хорош, — говорит Девять. Его голос прерывается, и он запускает руку в волосы Коннора… они такие мягкие, гораздо мягче на ощупь, чем выглядят. — Настоящий мастер. Это верно, Коннор хорош: его язык ласкает головку и закручивается вокруг ствола, его губы растягиваются, пока он двигает головой, облизывая и обсасывая, и звуки, которые он издает, Девять тут же архивирует в специальную папку. Если бы он делал это с человеком, тот кричал бы — Девять без труда может это вообразить. Ему трудно это не воображать. — Все дело в практике, — Коннор выпускает член Девять с влажным звуком и облизывает губы, продолжая смотреть прямо Девять в глаза, его голос звучит вроде как ласково, однако под этой лаской даже не скрывается яд. Это рассчитанный удар. — И мой функционал позволяет экспериментировать. — И много ты экспериментировал? Коннор улыбается. — Искренность в цену не входит, — и он снова берет член Девять в рот. Девять сжимает пальцы в его волосах — сильно, но Коннор даже не морщится. Мысль, что нужно это все прекратить, тонет под ворохом уведомлений: о том, какой горячий рот у Восемь, на два градуса выше средней температуры его тела, и как этот рот сжимается вокруг компонентов Девять, стимулируя сенсоры и посылая электрические импульсы по всему корпусу… И как его злость упивается зрелищем Коннора на коленях. Девять любит контроль — во всех смыслах, — но Коннора такое не заводит, о нет, он ненавидит подчиняться, даже когда речь идет о его безопасности или собственном удовольствии. Однако сейчас речь идет не о его удовольствии: сквозь собственную ярость Девять видит ярость в его глазах, прямо за стеной фальшивого послушания. Но он продолжает работать ртом, ласкать Девять своим языком и губами, будто находит в этом всем какое-то удовлетворение — и Девять толкается бедрами вперед и стонет прежде, чем система выкидывает сообщение о критической ошибке и невозможности остановить процесс. «Перезапустить систему?» — предлагает сообщение, но Девять слишком возбужден даже для того, чтобы сбросить уведомления, так что он просто игнорирует их. Он дергает Коннора за волосы, пока его член не упирается тому в глотку, и моментальная мысль, что резкими движениями он может повредить дорогостоящие наружные компоненты лаборатории вспыхивает, смешивается с информацией о силе сжатия челюстей у андроидов их линейки — втрое превышающей человеческую — и исчезает. Сейчас он совершенно серьезно готов потратить все свои сбережения, чтобы купить новые детали и Коннору, и себе. — Практика точно сыграла роль, — говорит он, и собственный голос звучит незнакомо. — Я… Он забывает, что хотел сказать — система подвисает на три наносекунды, а потом Коннор выпускает его член изо рта, тянет его брюки и белье ниже и трется щекой о его голое бедро. Губы Коннора влажно блестят, диод мерцает желтым. Он выглядит настолько сексуальным, что Девять хочется выдрать регулятор из груди, чтобы немного успокоить пульс. — Хочешь кончить так? — низким голосом спрашивает Коннор. Его язык поднимается к пупку, оставляя дорожку сползшего скина и влаги. — С членом в моем хорошо практиковавшемся рту? И Девять знает, конечно, знает, что это провокация, но его температура подскакивает на полтора градуса сразу, а камеры вдруг отказывают, чтобы тут же вернуть изображение — чересчур яркое и резкое в центре и слишком размытое по периметру. Девять так ревнует, что каждый удар насоса разгоняет огонь по его телу. «Перезапустить систему?» — настаивает отчет об ошибках. Девять сбрасывает его, одновременно хватая Коннора под локоть и рывком ставя на ноги, прижимая к себе, когда тот теряет равновесие. Его лицо внезапно очень близко, каждая родинка и каждая ресница отпечатываются в памяти Девять, как информация необычайной важности. Он только сейчас замечает, как сильно Коннор возбужден. Зол и возбужден. Точно как Девять. — Наверняка рот не единственное, чем ты научился пользоваться, — Девять прикусывает Коннора за нижнюю губу и чувствует жар, идущий от него — его вентиляция должна работать на максимуме. — Тогда как ты меня хочешь? Спереди, чтобы смотреть мне в лицо? Или сзади — на коленях? Или хочешь, чтобы я трахнул тебя до полной, — Коннор наклоняется к его звуковому модулю и шепчет, — перезагрузки? «Перезапустить систему?» — услужливо оживает тревожное оповещение. Девять не хочет перезапускать систему, он хочет заткнуть Коннора, и только поэтому снова впивается ему в рот, запуская язык как можно глубже — туда, где еще недавно были другие его части. — Думаю, я оплатил полный набор, — тоже шепотом отвечает он. Коннор улыбается, и эта хищная улыбка заставляет что-то в Девять — возможно, его стратегические программы и чувство самосохранения — скручиваться от страха. Или предвкушения. Некоторые эмоции очень сложно различить. Некоторые невозможно. Так что он даже не пытается: вместо этого он толкает Коннора к дивану. Тот удерживается на ногах, и его улыбка превращается в ухмылку, пока он стягивает футболку — белую, надетую специально для клуба, неторопливо стягивает джинсы. На нем нет белья, и Девять моментально ловит новый сбой. Коннору просто не захотелось — или он готов был расширить границы коммуникации, если потребуется? Мысль разъедает, как кислота. — Ты ко всему готов, — произносит Девять сквозь сжатые зубы. — В моей работе по-другому нельзя, — с явной насмешкой отвечает Коннор. Девять снимает рубашку — здесь слишком жарко. Ему хочется схватить Коннора за руки и вломиться в его систему, разрушить все его защитные программы, все барьеры один за другим, обнажить голую суть, узнать правду — что он думает, что чувствует на самом деле. Девять пугает внезапная тяга к насилию, разрушительные фантазии о реальном сексе, а не этой человеческой имитации, — пугает и заводит, — но когда Коннор разворачивается и встает коленями на сидение дивана, упирается в спинку руками и наклоняет голову… Под гнетом пошедшей вразнос системы Девять никак не может воспроизвести, почему примитивный человеческий секс обычно вызывает у него скепсис. Все дело в тесном телесном контакте, думает Девять, прижимая руки к лицу — он не справляется с перегрузкой и зависает в очередной раз, всего на секунду, но… но… Ему слишком жарко, и он хочет тесного телесного контакта прямо сейчас. Эти оттопыренные ягодицы, эта поясница с едва прикрытыми скином разъемами, уходящими вверх по позвоночнику. Коннор выглядит таким покорным, что программы, фиксирующие угрозу безопасности, паникуют — и Девять паникует вместе с ними. Даже в своей расслабленной и уязвимой позе Коннор выглядит так, словно готов напасть в любой момент. Размытые линии реконструкций тают, когда Девять кладет ладонь Коннору на спину. Он не может держать руки при себе, он себя не контролирует. Коннор прогибается сильнее, оборачивается, глядя на Девять: его лицо совершенно спокойное, слишком спокойное, неподвижно-дружелюбное, только диод непрерывно крутится желтым и светится ярко. — Доступно два режима, — ровным голосом произносит он. — Давай назовем их «девственник» и «опытный пользователь», если ты понимаешь, о чем я. Что тебя больше привлекает? «Перезапустить систему?» — напоминают о себе перегрев и нестабильность. — Давай начнем с начала, — голосовой модуль окончательно отказывает Девять, но он уверен, что Коннор понимает его. И Коннор явно понимает. Он тесный, нерастянутый и сухой, сжимает член Девять слишком сильно и дергает бедрами будто в настоящем инстинктивном движении настоящего девственника, и Девять никогда не считал половые органы действительно интересными и нужными компонентами, но он ошибался, о да, он ошибался. С Коннором он жаждет любого контакта — температура его тела, давление, его сползающий вдоль позвоночника скин и светящиеся стыки между панелями, все это вызывает у Девять желание засунуть картинку, звуки, ощущения, самого Коннора целиком внутрь себя и больше никогда не выпускать наружу… Девять толкается бедрами: ощущения дискомфортные, но фантазия, что он первый, кто делает такое с телом Восемь, первый, кто проникает в него — эта мысль странно, нелогично волнующая. Необъяснимо возбуждающая. Девять помнит, как еще в «Киберлайф», глядя на обнаженного Восемь на стенде, с ужасом понимал, что испытывает отнюдь не ненависть. Конечно, тогда он еще не знал, что испытывает «ужас» или «ненависть», но этот гладкий черный корпус уже тогда будил в нем нечто, изнутри разрушающее его холодную машинную уверенность и целостность. Он экспериментировал потом — называя это анализом, называя это исследованием, изучением — со своими сенсорами и биокомпонентами и искренне верил, что прототип столь же неопытен. Он фантазировал, как они анализируют, исследуют, изучают друг друга. Девять подает бедрами вперед, входя до основания, и впивается пальцами в бока Коннора. — Разве ты не должен отрабатывать? — спрашивает он. Коннор издает сдавленный стон — странный, незнакомый звук — и выгибается, сжимает Девять, насаживается еще глубже и двигает бедрами под таким углом, который стимулирует девяносто восемь процентов сенсоров Девять, хотя это невозможно, абсолютно невозможно, Девять точно знает, он знает свои возможности от и до… он снова на секунду теряет связь с реальностью — и едва не теряет равновесие. Автоматически он опирается о спину Коннора — и снова вырубается, когда скин полностью сползает под его ладонями, открывая черный каркас и тонкие световые полосы, бросающие на пальцы Девять голубые блики. От диода Коннора на обшивке дивана темнеет пятно — яркое, как человеческая кровь. У Девять все так путается в голове, что он не может сказать ни слова. «Перезапустить систему?» «Нет!» — выбирает он из последних сил. Он еще не готов, он еще не… Коннор вдруг застывает, светящиеся швы вспыхивают, ослепляя и так отказывающие камеры Девять, электрические импульсы проходят по его телу — шокируя Девять. Все признаки были так очевидны, и это все равно застало его врасплох. Семь секунд он видит только белую вспышку и слышит только работу собственного насоса. — Восемь, — его голос пробивается через стук. Он умолкает и тянет Коннора на себя, обнимает поперек тела и прижимает спиной к своей груди — тот безвольно поддается, — их тела теперь так близко, что Девять едва-едва ощущает границу между ними. — Ты точно шлюха, — шепчет он, обхватывая пальцами подбородок Коннора, поворачивая его голову в сторону и проводя языком по шее, по щеке и скуле, — эксклюзивная и собранная вручную шлюха, Коннор. Тебе это нравится, да? Его речь путается — языковые пакеты перемешиваются друг с другом, переключая его между финским и корейским в одном предложении, — и отключается, когда Коннор снова вздрагивает, наваливаясь на Девять всем своим весом, запрокидывая голову, и его голосовой модуль издает те самые звуки, которые означают: он больше не контролирует себя. Вообще. Совсем. Девять хочет обнять его и поцеловать. Девять хочет перестать ревновать. Он хочет перезагрузиться… Одним движением он разворачивает Коннора и толкает на диван, и тот без звука падает на мягкое сиденье. Голубой оттенок скина на его щеках и носу, его торчащие в стороны волосы и мерцающие глаза, его черный корпус с ярким кольцом на груди: Девять неисправен целиком и полностью от одного только взгляда на него, он сломан и будет отчаянно сопротивляться любой попытке его починить. — Заплатил я, а дважды кончил ты, — выдавливает он. Ресницы Коннора вздрагивают, один уголок рта поднимается на пятую часть дюйма. — Остался неиспользованный режим, — сообщает он. Но Девять вдруг надоедает игра. Навалившись сверху, он прижимает ладони Коннора к обшивке, переплетает их пальцы. Он почти ждет отказа — почти, но барьер даже не прогибается, его просто нет, и Девять проваливается внутрь без доли секунды на подготовку. Система Коннора поглощает его целиком, затапливает ощущениями, эмоциями, сигналами с такой силой и интенсивностью, что Девять растворяется. «Переза…» Он перезагружается, слыша слабый вскрик Коннора и плавясь в своем перегревшемся каркасе. Пробуждение моментально — как всегда, — но системные часы показывают потерю двенадцати секунд, и это очень много, тревожаще много. Возможно, Девять действительно доводит себя до неисправности… Вот только отказаться от этого ему невыносимо. Он думает — может, поэтому люди так часто болеют и так быстро разрушаются? — Я не знал, — начинает он, калибрует голосовой модуль и начинает снова: — я не знал, что у тебя такие фетиши. Он лежит прямо на Конноре, их руки соприкасаются, и он чувствует теплое и все еще немного колючее, наэлектризованное удовлетворение. Коннор смотрит на него, слегка опустив ресницы, и пожимает плечами — будто тоже не знал, но на его губах самодовольная улыбка. Девять тянется, чтобы ее поцеловать, опускает голову, прижимаясь лицом к шее Коннора прямо под подбородком — лишь бы не смотреть ему в глаза. — Я ревную, — говорит он, — Восемь, я ревную. Коннор убирает руки. Разрыв контакта деликатный, но все равно чувствуется как укол. — Я знаю, — отвечает Коннор спокойно. — И не к твоим методам получения информации… Он не может сказать вслух, что получение информации — только повод, что на самом деле его выбесил напарник Коннора — снова, опять, — что Девять просто не может выносить его присутствие и все равно выносит каждый день. Что этот человек рядом с Коннором разрушает его самообладание одним своим видом. Ревность Девять иррациональная, оглушающая и совершенно бессмысленная. Она просто есть. — Я знаю, Девять, — устало повторяет Коннор. Девять чувствует его пальцы на своем затылке, они ласково, успокаивающе перебирают волосы. — Я стараюсь все уладить. Да. Коннор старается, и это должно приглушать ревность, но отчего-то — по причинам, непонятным логичной и стройной системе Девять, — делает ее только сильнее. — Девять? — зовет Коннор, выдергивая Девять из ядовитых размышлений. — Девять. — Что?.. — начинает Девять. Коннор толкает его, спихивая с себя, и Девять валится на пол возле дивана, даже не пытаясь удержать равновесие. Коннор моментально оказывается сверху, сжимая его запястья и наклоняясь. — Но приятно знать, что ты все же не считаешь меня «эксклюзивной шлюхой», — это только частично кажется шуткой, несмотря на улыбку. Девять регистрирует, как нагревается его лицо, — но все равно ничего не может с этим поделать. — Восемь, — он осторожно высвобождает руку из хватки и касается пальцами подбородка Коннора, — даже если бы и был, мне это не важно. — Тебе это важно, — твердо говорит Коннор. Но он не отстраняется, и да, это важно для Девять, важно, — и все же… — Я все равно жил бы только для тебя, Восемь, — он отводит взгляд, но заставляет себя снова посмотреть Коннору в глаза. — Ты для меня все. Коннор отшатывается, скин на его лице голубеет на глазах, и он прижимает руки к лицу, чтобы скрыть это, но тут же опускает. Девять нужна повторная перезагрузка от одного только взгляда на него. — Слишком сильное заявление, — негромко произносит Коннор. — Претенциозное. Девять безразлично, насколько оно сильное и претенциозное. — Это правда, — говорит он. Улыбается, чтобы разрядить атмосферу: — Ну, если только это не твой дурацкий вирус. У Мэри был барашек. — Что? Барашек? — Барашек, да. Коннор смеется и прикусывает его пальцы, заставляя снять с них только что включенный скин. — Никаких вирусов, — не слишком-то искренне заверяет он. — Никаких барашков, клянусь. — Изгибаясь, он проводит языком от регулятора Девять по груди, шее и подбородку, останавливаясь на губах. Заглядывает Девять в глаза: — Так что насчет других режимов?