Not Afraid Anymore

Неспроста страх одиночества главенствует над остальными. Он не отпускает, давит на горло, пока ты отчаянно пытаешься вздохнуть. Он ртутью оседает в крови, налегает пеленой на глаза, мешая жить.

      Раннее утро выдалось прохладным. Настолько, что пришлось плотно закрыть окна в палате. Белое солнце лениво осветляло большую часть стен. Ночной дождь оставил на стеклах небольшие капли, которые теперь охотно ослепляло солнце. Они оставляли на стенах небольшие светлые вкрапления похожие на солнечных зайчиков. Где-то за дверьми только-только начинало оживляться движение. Слышались отголоски мед персонала, скрип оборудования, которое везут по прохладному полу. Жизнь вот-вот начинала просыпаться. Но не в палате “17А”.       Пустую тишину, наполняющую комнату, украшало тихое дыхание Мэй и Старка. Они буквально поселились на пуфиках близ мальчика. Периодически сменяя друг друга.       От недосыпа у Старка под глазами появились синяки. С Мэй нервы тоже сыграли злую шутку. Женщина похудела, и, казалось, можно было рассмотреть несколько седых прядок в волосах.       Питер лежит на белых простынях уже непомерно долго для тех, кто присутствует сейчас в палате, но ничтожно мало если сравнивать с чем-то вселенским. Происшествие, о котором присутствующие в палате зареклись молчать, разделило жизнь Паркера на до и после. И это “после” пугало.       Прогнозы, которые врачи давали Питеру были также неутешительны, как прогнозирование дождя в самый разгар июля.       Было принято решение: паук останется под присмотром Старка. Мужчина чувствовал непомерную вину за случившееся. И эта вина губила его с каждым днем все больше. Тот ртутный осадок, что убивал его, каждый день проникал все глубже к сердцу. Руки продолжали трястись. Иногда на глазах выступали слезы.       Когда надоедливый электронный циферблат вывел едким оранжевым “5:59”, ресницы Питера стали невольно подрагивать.       Глухой кашель и протяжный стон от невыносимой боли, проливающейся по всем костям, со стороны Паркера, заставили Старка прервать свой тревожный сон и нервно открыть глаза. То, что чувствовал Питер описать сложно. Оно вырезало по ту сторону ребер, прорывало миокард, обжигало голову.       Мужчина не стал будить тетю парня. Она впервые за столь долгое время действительно уснула. Поэтому он в одиночку подошел к нему.       Питер машинально стал сдавливать в ладонях простынь. В голову ударило настоящее. Некогда тихие отголоски живого сейчас буквально были за гранью громкости. Прикосновения ткани, на которой лежал мальчик, странными ощущениями отбивались о кожу. Он все никак не решался разомкнуть веки. Они будто бы налились свинцом, не поддаваясь парню.       -Привет, боец. -Мужчина смотрел на парня со слабой улыбкой на лице. Он до последнего надеялся на лучшее, отрезая от себя предостережения и догадки врачей. И вот, когда Питер очнулся и его жизнь больше не в опасности, остается лишь одна проблема.       Старк аккуратно оперся о край кровати парня. Через некоторое время Питер все ж пересилил себя и открыл глаза. Но так ничего и не увидел.       Когда что-то происходит не сразу понимаешь тяжесть сущего. Вот и паучок не понял.       Он до последнего не принимал (или не хотел принять), что же все-таки случилось. Ужас вмиг осел тяжелым грузом на сетчатке парня. Он не видел мир таким, каким видел ранее.       Он не помнил точно, какой он, этот мир, но помнил, что не такой пустой. Перед глазами мальчика не было ни темноты, ни света. Было только одно огромное ничего. Это "ничего" формалиновым горем пробило голову. Прожигающее до боли чувство обиды и непонимания пронзило тело паренька.       Старк, конечно же, сразу все понял. Он знал, что так будет.       Опустив, виноватый, понимающий взгляд на парня, он накрыл своей теплой ладонью холодную ладонь юноши. Последний вздрогнул от неожиданности. То, что он чувствовал отличалось ото всех ощущений, что он помнил. Они были ярче и понятнее.       Только через какое-то время Паркер понял, что у него в ушах беруши. Ведь вспоминая, какой дискомфорт ему стали доставлять отдаленные звуки, (которые некоторые даже не слышат), стало не по себе.

***

      Говорят, что время идет быстрее, когда закрываешь на него глаза. А что делать, если закрывать их нет смысла?       Питер часто вспоминал тот день, когда очнулся.        Из-за множества серьезных травм, парень не мог воссоздать в голове точную картину произошедшего с ним. Он помнил лишь отдаленные образы, которые ничего ему не говорили.       Тот день, когда парень понял, чего он лишился, не принес ему ничего хорошего. Да, несомненно, обострение чувств играло на руку Питеру, но все-таки темная сторона у этого тоже была. И пока что парню казалось, что эта сторона больше. Боль, температура, громкие звуки - все это могло повалить мальчика с ног.       За то время, что Питер провел под присмотром Старка, он запомнил расположение почти всех помещений, стен, коридоров. Он стал прислушиваться к своему чутью чаще. Оно помогало чем могло и заменяло мальчику зрение. Потеря самого главного органа чувств повлекла за собой странные изменения в теле Питера: он стал более чувствителен к прикосновениям, запахи и звуки обрели новые краски, звучания и ощущения. Теперь ничто не уходило из-под внимания подростка. Он понемногу начал осваивать интонации людей, понимать их.       Особенно Старка.       Некогда мужчина с золото-титановым сердцем, к которому не подберешься, был ходячей атмосферой хард рока и холодного эвкалипта, но теперь все ощущалось по-другому: сейчас это была спасительная кодэлайновская “saving grace”.       Восстановление Паркера стало самым сложным моментом в их со Старком взаимоотношениях. Питер - просто окончательно сломанная игрушка супергероя, который так отчаянно пытается доказать свой “героизм”. У Питера моральная кома, и если из обычной выйти можно, то вот из этой, как бы мальчик не старался, кажется, не получится.       Первые шаги по холодному кафельному полу, первые прикосновения, первые разговоры - все это отбивало по хрупкому сердцу мальчика обидой и неприятием себя самого же. Он все никак не мог справиться с происходящим. Не верил в него.       Да, бесспорно, прислушиваясь к чутью, во время тренировок Питеру было проще ориентироваться и справляться с опасностями. Но мальчик не живет в миссиях. Он живет в обычном мире, где есть музыка, прикосновения и громкие разговоры. И это самое сложное.

***

      Подплывая к зеркалу, когда на улице воцаряется тьма (та, которую запомнил Питер) отражение не изменяет своих рифм, не меняет своих координат. Мальчик это чувствует. Он отчетливо помнит свое отражение, свои волосы, черты лица, глаза. Но есть то, что он никак не может вспомнить - это черты лиц окружающих его людей, людей, что были рядом в тот день, Старка.       Питеру хотелось поскорее все вспомнить. Выжечь на руках остатками горечи, выцарапать на обратной стороне острых ключиц. Но сейчас парень - есть лишь атомные ошметки звезд после большого взрыва, не способные даже на самоанализ.       Питер смотрит на зеркало. (по крайней мере, пытается)       Зеркало смотрит на Питера.       Ртуть между ними накаляется до предела.       Мальчик чувствует, как воздух от его дыхания отбивается об отражающую поверхность.        Он чувствует свою боль.       Он чувствует вину Тони в каждой его фразе.        Жаль только, что он не видит этого.

***

      Питер сидит у окна, когда Тони заходит проведать его. Взгляд мальчика направлен на небо.       -Ты как? -Тихо и заботливо отзывается со стороны дверного проема.       -Я думал, что я в порядке. -Выговорил Питер. -Но потом поймал себя на мысли, что все-таки нет. -Интонация мальчика выдавала его состояние. Он трясся, точно кленовый лист на ветру. Мужчине показалось, что на глазах выступили слезы, но вместо них осталось только пустое эхо мыслей.       Тони сделал несколько уверенных шагов к парню, заставляя последнего поежится на своем месте. За окном начался дождь. Нечастые капли стали стекать по стеклу. Питер чуть прислонился к нему, но сразу же отпрянул. Болезненная волна мурашек пронеслась по телу, заставляя волосы встать дыбом и сжать до боли ладони. Эта картина не вызывала у Старка ничего, кроме жалости.       Во время тренировок Тони видел, как парень был собран и сосредоточен на определенных звуках и запахах, но в обычное время он не понимал на что концентрироваться и как поступать.       Старк аккуратно, положил свои руки на шею мальчика.       -Тони, что ты... -Вздрогнул парень, собираясь отодвинуться.       -Пожалуйста, помолчи. -Шепнул мужчина, позволяя пауку довериться ему.       Легкими, казалось невесомыми движениями, пальцы мужчины стали вырисовывать неведомые узоры. Тони выводил аккуратными линиями по плечам, обходя костяшки позвоночника, очерчивая невидимые полосы от шеи и до затылка. Питер не чувствовал опасности рядом со Старком, он доверял ему. Сейчас он млел от той нежности, что царила в небольшом помещении. Невнятный гул коридора, сбитый шум дождя, перемешивающийся с ветром, слились воедино и канули на второй план. Более не пытаясь задушить мальчика. Сейчас парень отчетливо слышал спокойное дыхание мужчины рядом, его стук сердца. Каждое прикосновение Старка отзывалось на теле мальчика яркими следами, схожими с расцветкой тепловизора.       Питер повернул взгляд на лицо старка. Чутье подсказывало, что тот улыбался. Не радостно, но заботливо. Будто оно всегда так было.       В такие моменты чутье било по вискам. Не тревожностью, чем-то другим. Немые вспышки ощущения чужих прикосновений разливались по телу паука. Он еще долгое время никак не мог понять, окраску этих вспышек. Она точно была, но пока не открывалась мальчику полностью. Он точно представлял образ этого оттенка. Его “звук”, ощущения, что он оставляет.       Только под вечер парень вдруг понял, что это тот самый цвет, что все называют синим. Странно, что холодный оттенок мог оставлять на миокарде Питера такие горячие следы.       Существование парня в бесцветном пустом “ничего” не позволяло вспомнить цвета такими, какими они должны быть. Но сегодня он понял, что синий - это те теплые прикосновения, которые успокаивают, которые дарят надежду, затмевая немыслимо громкие звуки насущного.