Марсово поле

Морозные будни, путиловский вечер — Сегодня случился Февраль. И с красной повязкой я вновь не замечен, Как в бронзовом веке Кемаль.

В этом году зима вышла холодной. В поношенной дырявой куртке знатно поддувало, а в съёмной квартирке как будто вовсе забыли, что существуют батареи. Рабочий день закончился, завод закрывают до завтрашнего утра. Рабочие расходятся по домам. Вечер выдался снежным, давно такого не было в Петрограде. Двое уставших юношей шли по освещённой единственным фонарём улице. Один из них тёр замерзшие руки и тихо ворчал на собачий холод. — А я вот люблю такую погоду, красиво все вокруг, — Алексей в привычной своей манере запрокинул голову и слегка прищурился. Шатов поежился, посмотрев на него: сейчас на ужасно бледное, чуть тронутое морозным румянцем лицо Кириллова падают ледяные снежинки и тут же тают, оставляя на коже капли, внутри которых словно иглы, которые, освобождаясь из хрупкой оболочки, ощутимо неприятно кусают. Его передернуло. Алексей продолжал говорить о прелестях такой погоды: — Особливо в такое время. Темно, еле-еле освещает фонарь, и снег похож на крупинки серебра, который тихо покрывает весь город… — Или металлические стружки от напильника, — саркастично подметил Шатов. Собеседник цокнул. — Ничего вы, Шатов, не понимаете. Такую красоту вокруг теряете на своей работе. — Впрочем, как и вы, Кириллов. Тоже проводите по десять часов за станком без перерыва и за гроши — тут думаешь, как бы не подохнуть где-нибудь от голодухи, а не на окружающее смотришь. Да еще так воздушно и зефирно, как вы. В такой тягостной рутине некогда восхищаться. Слова Ивана всегда били в самую цель. Все путиловцы (да и не только они) еле сводили концы с концами, уматываясь на сменах, казавшихся бесконечно долгими. Он в красках помнил, как за соседним станком по правую руку уродским грязным мешком падал рабочий. Никто не спешил его поднимать или хоть как-то помочь — надо работать, нельзя отлынивать. Только в конце дня пару человек, заметившие произошедшее и обладавшие маломальски не окостеневшими чувствами сострадания и добродушия, подтаскивали ближе к прохладному выходу тело и пытались привести в чувства. Спустя пару дней эта же группа стояла у простого дешевого надгробия (деньги на которое нашли из своих дырявых кошельков) и тяжело молчали, а после так же тихо разошлись по домам. В этом беспросветном дне нечем восхищаться, считал Шатов. Нечем, но не некем. И Иван молча восхищался Алексеем. — Какой вы пессимистичный, Шатов. — А вы слишком романтичны для этого мира, Кириллов. Реальность жестока и болезненна. Тем более, когда ты родился не у какого-нибудь буржуя. Хоть юноши и жили рядом, но дом Кириллова был значительно ближе дома Шатова: у Алексея — Литейный проспект, десять-А, у Ивана — Шпалерная, двадцать пять. Дойдя до парадной кирилловского дома, остановились. Снегопад усилился, и теперь все плечи завалены снегом (Иван снова поморщился от представления, какие они будут тяжелые, холодные и мокрые), а некоторые крупные хлопья запутывались в масляно-грязных волосах. Убого, но на Кириллове все выглядит стократ прекраснее. Юноша выдохнул густой горячий пар, который медленно растворился в окружающем затхлом воздухе бесконечно проклятого города. — Уже поздно и довольно темно. Оставайтесь-ка, Шатов, вы у меня. Чаем вас напою, хоть согреетесь немного. Иван улыбнулся. Они оба прекрасно знали, что согреются не только от чая. Они зашли в дом. Именно этот вечер Иван запомнил. На следующий день, повязав вместе с полусонным Кирилловым красные повязки на предплечья, они вышли из дома и направились прямиком на завод — скоро должна была быть демонстрация, на которой обязали быть всем. Оба рабочих молчали. Алексей все так же глубоко вдыхал свежий холодный воздух и чуть улыбался, Шатов же прокручивал в голове сегодняшнюю ночь и поглядывал на шедшего рядом юношу. Смотрел на чуть открытую шею, на которой, если бы ворот куртки был чуть ниже, были видны багровые отметины и следы от зубов; на залитое белым светом от снега лицо, и из-за этого оно казалось неживым (как у того парня, которого они похоронили в прошлом месяце); на тонкие искусанные губы, покрытые чуть заметной белесой пленочкой, которые сейчас улыбались, но создавалось ощущение, что ещё немного растянутся — и пленка, как старая иссохшаяся страница, разорвется, и из треснувших ранок польется кровь (может, это хотя бы немного придаст Кириллову жизни). Шатов прекрасно знал о том, что может произойти на демонстрации. Возможно, они придут счастливые домой, радуясь, что смогли отстоять себе сокращение рабочего дня и небольшого повышения зарплаты — хоть один глоток сладкой и запретной свободы. Возможно, их не услышат и расстреляют, как последних грязных плебеев на Марсовом поле. А может… Все может быть. Но сейчас Шатову нужно только влюблённо смотреть на счастливое лицо Алексея и ни о чем не думать. Потому что возможно он видит его в последний раз. ***

Омега-бизоны бегут на свободу, Горят небоскрёбы во мгле. На Марсовом поле,  услышав удода, Я снова шагаю к тебе.

Внутри завода все шевелилось, но совершенно не в обычной рабочей занудной атмосфере. Длинные транспаранты и таблички были уже готовы, начальник завода что-то вещал, стоя на одном из столов. Шатов слушал через раз, все чаще возвращаясь к воспоминаниям о той ночи и поглядывая на Алексея, стоявшего через три человека влево. У Ивана осталась только сестра — Дашенька прилежно работает гувернанткой в доме какого-то известного Графа, обучая детей. «Не пропадет». У Кириллова так тем более никого не осталось: отец погиб два года назад от ножа беглого каторжника, мать — через полгода после отца от разрыва сердца. Хотел пойти учиться на архитектора-инженера, да только придавила жизнь, нужны были деньги. Вот пошёл работать. И тут встретил его Иван — чудной парень, умеющий только трепать о тяжести жизни. И повязались как-то друг за друга. Выходя из завода, юноши ещё больше отдалились друг от друга, но все ещё были в зоне видимости. Лёгкая грусть омрачила Шатова. Что-то должно было произойти. ***

В Лебяжьей канавке озябли матросы, Трамваи молчат целый день. Из Думы в пуантах спешат альбатросы, Родзянко грызёт бюллетень.

Рабочие выдвинулись. Иван не знал (точнее, не слышал), каким путем они пойдут, поэтому он следовал за движением толпы. За ночь весь Петроград покрылся белым холодным покрывалом снега и теперь выглядел как заброшенный некрополь. Цвет ужасно раздражал глаза: казалось, что сейчас наступит конец света и начнётся Страшный Суд, в который Шатов уже давным-давно перестал верить (в шесть лет, когда умерли родители, Иван возненавидел бога), но который во всех красках описан в зачитанной до дыр книге Кириллова. (На самом деле, Алексей — очень аккуратный и бережливый человек, и Откровение Иоанна Богослова у него в нетронутом виде, почти новая, как пачка прессованного чая. Наверно, это одна из немногих вещей, которая у Кириллова так хорошо сохранилась) Несмотря на рев и шум рабочих, в городе стояла тишина; изредка можно было встретить проходящих мимо людей. Нетронутость воздуха ощущалась так же, как и погода: навязчивое, холодное и колкое; с каждым вздохом вся грудь снова и снова зудила, как будто засыпали опилки от сухого гниющего бревна. Шатов задумался: а зачем он, собственно, тут идёт по ледяной улице с толпой своих сослуживцев и красной повязкой поверх затасканной отцовской куртки? Пожалуй, он так и никогда не сможет найти подходящего ответа, который бы навсегда развеял его сомнения. Но это сейчас неважно. ***

Сквозь звёзды лечу я к тебе на Литейный, Дом 10, литера «А». Но ты угодила в запасник музейный На Марсовом поле вчера.

Иван бежал по заснеженной улице, оббегая бьющихся в судорогах тела рабочих. Он не нашёл Кириллова в стачке и при расстреле, поэтому единственное адекватное объяснение (ибо Шатов не желал верить в другое) было тем, что Алексей ушёл домой. Незастегнутая куртка развевалась на ветру от бега, с корней волос начал струйками литься пот, а раскрасневшееся лицо периодически часто застилало паром от загнанного дыхания, размывая восприятие действительности. Но ноги уже сами несли по несчетному количеству раз исхоженной дороге. Поворот, длинный скользкий тротуар, ещё один поворот. Медная табличка «Пр. Литейный, 10а». Шатов залетел в парадную, пробежался до последнего (пятого) этажа дома и постучался в дверь. Потом ещё раз. И ещё. И ещё. Деревянными от холода руками достал из плотно застегнутого внутреннего кармана куртки железный ледяной ключ, с третьего раза попал в скважину и тяжело отворил дверь. По квартире гулял сквозняк, поднимая прозрачные занавески как белую сорочку призрака. Иван припал к стене и урывками вздохнул. Медленно сжал руки в кулаки. Отшатнулся от стены и снова побежал обратно. На площадь. В голове билось бешеным пульсом одно: «он жив. С ним все в порядке. О Господи, куда тебя понесло? Где ты, Алеша?..» *** Через пару лет к власти придут большевики. Начнется тотальная перекройка окружающего мира. Это будет уже другая Россия. Другой Петроград. Все будут оборачиваться на истоки, на залитое слезами и заваленное бесчисленными телами дорогу истории. Будут сравнивать, обругивать последними грязными выражениями, обвинять во всех неудачах. Презирать. Искажать собственное восприятие густой ядовитой ненавистью. Плести колкие и прочные сети липкой, но такой удобной лжи. Но поле помнит. Облитое горячей кровью Марсово поле знает каждого своего воина, сложившего себя на нем, в лицо. Всех их. Поименно. Всех нас.