Нахуй консерваторию

Себастьян был рад выбраться из дома. Он наслаждался тем, что идет по улице один, хотел, чтобы эти десять минут пути длились вечно. Ему было фиолетово на результаты экзамена, но личное присутствие участников вступительных испытаний было одной из тех формальностей, которую придется соблюсти в любом случае. Может, он встретит там того забавного парня, который однажды ему помог. Прошло почти целое лето, и воспоминания несколько притупились. Себа помнил, что его зовут Чес и торчащие во все стороны темные волосы, однако при попытке представить черты лица мозг будто выдавал ошибку. Всякий раз, когда воспоминания отматывались назад, Себастьян вспоминал только бесконечную боль, жестокость своего отца и ненавистную скрипку. Уродливые шрамы красовались теперь и на втором запястье, а держать инструмент с каждым днем становилось все труднее. Провал в консерватории будто развязал Густаву руки, убедив его в том, что сын не заслуживает ни капли сострадания. Именно этим летом Себастьян осознал, насколько лояльнее к нему относились раньше. Ремнем подростка никогда прежде не пороли, и он даже не представлял, насколько это больно и унизительно. Отец заставлял спускать штаны, чтобы попадать тяжелой металлической пряжкой прямо по чувствительной коже. И ведь задницу бинтом не замотаешь. А еще на нее приходится давить тяжестью верхней половины своего тела всякий раз, когда принимаешь сидячее положение. Поэтому, увидев целиком заполненный актовый зал, Себа был более чем доволен, и скромно встал в уголке возле входа. Какую-то длинную речь уже начали зачитывать, но ему не было это интересно. Если бы он только мог взять с собой кубик Рубика, тщательно спрятанный под половицей… Себастьян был бы счастлив просто покрутить в руках эту штуку и расслабиться. Он придумал уже около трех стратегий, позволяющих собрать кубик менее, чем за 10 секунд. Потребовалось несколько серьезных решений, чтобы достать смазку, необходимую для быстрого вращения. Но если отец заметит складки от оттопыренных карманов, из Себы выбьют остатки жизненных сил, так необходимых для познания новой, иной жизни, которую он даже не представлял. Отец говорил о своем решении, как о возмездии, наказании нерадивого ребенка-мажора, который не понимает, как замечательно живет. Но Густав слишком плохо знал собственного сына. Самым сложным было изображать разочарование и сдерживать улыбку при мысли о долгожданной свободе. — Лучшим по результатам вступительных испытаний по математике, единственным бюджетником, становится… — слух вовремя выцепил из нелепого поздравительного потока что-то путное и Себастьян поднял взгляд. Женщина запнулась. Написанное имя она прочитала попытки с третьей. Блондин вопросительно выгнул бровь, сомневаясь, что реального человека могли назвать подобным образом. Воцарилась гробовая тишина, когда персонажа с непонятным именем позвали на сцену. Всем было любопытно посмотреть, как же выглядит этот невероятный… кто-то. Никто, на самом деле, не запомнил. Не желая насиловать свой речевой аппарат, женщина повторила просьбу без прямого обращения. В зале начали хихикать, полагая, что это какая-то шутка. На сцену никто не поднимался. Тишина продолжала давить, а смех стал нервным. Несмотря на то, что помещение было переполнено людьми, тихое тикание часов на стене буквально резало слух. Внезапно распахивается дверь, и до ужаса знакомый парень расслабленно входит в зал, напрочь игнорируя всеобщую напряженность. — О, чувак, сколько лет, сколько зим! — радостно произносит он, увидев Себу. Произносит вслух. В абсолютной тишине, в которой слышно даже гребанное тикание часов. Себастьяну смешно. Он так часто держит эмоции в себе, что сейчас просто срывается и смеется, опираясь на стену и отчаянно пытаясь не упасть. «Хорошо, что отец не видит этого, — проносилось в его голове, — главное, чтобы он никогда об этом всем не узнал» Остановиться было трудно, даже с полным осознанием того, что за ним наблюдает огромное количество людей. Чес тоже неловко посмеивается, не особо понимая причин бурной радости Себастьяна, но понемногу заражаясь его позитивным настроем. — Я, конечно, рада за вас, молодые люди, — тон дикторши после бурного всплеска веселья казался ледяным, — но уточню у вновь прибывшего. Вы случайно не, — она глубоко вздохнула, поняв, что придётся читать это снова. У Себы чуть не отвалилась нижняя челюсть, когда Чес, отозвавшись на чудаковатое имя, радостно побежал к сцене. Охуеть. — Ну и еще один момент. Я бы хотела пригласить на сцену еще одного человека. Себастьян Швагген-Ваггенс. Что? Его-то для чего? Себа, чувствуя на себе кучу любопытных взглядов, шел, стараясь держать спину прямо, несмотря на желание сжаться в комочек и занимать как можно меньше пространства. Может он единственный, кто завалил экзамен и сейчас его публично выгонят? Надо было решать все задания… — Себастьян Швагген-Ваггенс набрал точно такое же количество баллов, однако его обучение уже оплачено на год вперед, — произносит женщина и Себастьян удивленно смотрит на нее. Она тепло улыбается и произносит, — я посчитала, что все обязаны об этом знать, потому что вы поставили новый школьный рекорд. В нашей академии никогда не было столь одаренных учеников. Чес и Себа снова переглядываются. Синхронно усмехаются. Синхронно прикрывают рот рукой. И синхронно снова пытаются сдержать смех, потому что даже Чесу очевидно, что на сцене для этого не место. — Хорошо, что вы знакомы, — продолжает она уже более нейтральным тоном, — потому что в этом году расселение по комнатам в общежития идет в соответствии с рейтингом результатов. Для всех остальных — ознакомиться с рейтингом вы можете в холле первого этажа, его уже вывесили. Всем спасибо за внимание!