Сноходец

– Мама! Мама?! Ма-а-ам! Что у вас тут творится?!  Я не сразу поняла, почему Ева так истошно вопит, и едва открыла глаза, как почувствовала, как кто-то больно дёрнул меня за руку.  – Эй! – возмутилась я спросонья. – Сустав вывихнешь! Что за суета? Ева вылетела прочь из комнаты. Я только увидела ее спину и услышала, какой скандал она устроила в кухне. Доносились только обрывки фраз. Кто-то в ее комнате, что за мужчина, что происходит, какого черта, а почему он в ее…  Ах ты дьявол!  Мгновенно поняв, что к чему, я вскочила на ноги. Всю ночь я проспала в объятиях Шороха, невозмутимо сидевшего на моей кровати. Он любовался на холодный ноябрьский рассвет, неподвижный, точно статуя, и кажется, его Евины крики не тронули ни на самую малость.  – Почему ты не ушел в гостиную под утро? – сиплым ото сна голосом сердито спросила я и протерла кулаками глаза.  С лучезарной улыбкой – и все же однозначно он был куда более зубастым, чем обычный человек! – Шорох повернулся ко мне: – А ты неплохо так сопела. Едва начинала храпеть, я тихонечко тебя толкал. Просто, знаешь ли, мешаешь думать… Эй, не распускай руки!  Это он сказал потому, что я с чувством наградила его затрещиной.  – Представляю, – шикнула я, – какую картину наутро увидела Ева! В обнимку с непонятно откуда взявшимся мужиком у себя в кровати сладко спит ее младшая сестра…  – Будь я на твоем месте, возмутился бы, отчего она так безалаберно вламывается к тебе в комнату даже без стука, – намекнул Шорох, встал и потянулся, так, что я услышала, как хрустнули косточки в его теле. А затем с таким же хрустом позвонков он размял шею и пощелкал костяшками пальцев. Он был что тигр, вытянувшийся во весь свой огромный рост, и озорно подмигнул мне. – Мало ли, что можно увидеть здесь поутру, не так ли?  – Иди к черту! – Обязательно, – Шорох прошел до окна и поглядел на улицу. – Славная погода, все укрыто инеем. Давненько я не видел настоящего снега. Пойдем, митхава? Нам бы многое нужно успеть. – Например, что? – сварливо отозвалась я.  Шорох пожал плечами и снова захрустел кулаками, сжимая в ладони то один, то другой.  – Как будто времени больше мы терять не можем, раз нас подслушали зеркалицы, – задумчиво сказал он. – И если все нужное мы бы преспокойно разыскали в Красном мире, теперь каждый день и каждая ночь у нас на счету.  – Нам это точно поможет?  Он обернулся ко мне, вскинул брови, рассмеялся – низким, густым, рокочущим и теплым смехом, от которого у меня на руках волоски встали дыбом.  – Если не поможет это, не поможет ничто. Мы сможем противостоять Красному Человеку, только если вернем часть моих сил.  “Все, как говорила Иктинике” – подумалось мне тогда. Я задумчиво опустила взгляд.  – И когда это случится, никто, никто и никогда не посмеет причинить тебе какой-либо вред. Ну и мне тоже, но это не настолько важно. Итак, – он хлопнул в ладоши. – Пожалуй, за дело?   – Думаю, да, – осторожно сказала я. – Выйди из комнаты, будь добр, мне нужно переодеться.  Шорох состряпал кислую физиономию.  – Да чего там я не видел, пока за тобой подглядывал, – отмахнулся он. – Что? Что ты так на меня смотришь?  – Думаю, – процедила я, впившись в него немигающим взглядом, – как бы дать тебе подзатыльник. Ведь не дотянусь же.  – Брось, – поморщился он. – Ну чем ты можешь удивить или смутить целого бога?  – Не такой уж ты и бог, знаешь ли.  – Это пока! – он воздел в потолок указательный палец. – И не остри. Я ведь могу смутить тебя еще больше, если только не будешь вести себя славно, как хорошая де…  – Соня! Это была уже мама. Нет, спокойного утра не выдалось. О Боже, от этого тона хорошего не жди. Мы с Шорохом переглянулись. Он пожал плечами.  – Тебя зовут, куколка, ты и иди. – Меня ведь будут распекать за то, что мы лежали тут в обнимку целую ночь, – в ужасе произнесла я. – Не хочешь пойти со мной и объясниться?  – Как будто бы не очень.  Я вспыхнула и толкнула его кулаком в плечо. Это зря, только рука вдобавок заболела. – У тебя совесть есть?! Шорох безмятежно улыбнулся. Вот же негодяй, его это будто не касается! А меня коснулось очень даже: не хочется получать нагоняй из-за его эгоизма и несообразительности. Ну мог же он поутру уйти к себе, чтобы не создавать никаких проблем, однако просто не посчитал нужным. Поняв, что к совести его взывать бесполезно, я проворчала: – Да и пожалуйста, ведь это тебя и твое человеческое тело выпрут из квартиры. Но имей в виду, это тебе не Красный мир, а ты не в теле духа или бога, или кого там. Этаж высоковат, чтобы пролезть ко мне в окно. Эти все штучки из фильмов про сталкеров, сигающих по окнам к своим пассиям, не работают, если живешь на четвертом этаже. А падать отсюда очень и очень больно. С огромной вероятностью, даже летально. Словно в подтверждение моих слов, мама голосом человека, уже вконец потерявшего терпение, вновь гаркнула мое имя.  – Понял, – кисло ответил Шорох и вздохнул. – Ладно, пойдем. На деле, нет ничего проще все исправить: я заставлю их позабыть обо всем, что случилось утром, только и всего.  – Ах, ну точно! Ты же наш мастер-джедай, черт бы тебя побрал, – во мне затеплилась надежда, и я засуетилась. – Это не те дроиды, которых вы ищете, и все такое. Что мы тогда стоим? 

***

На кухне аппетитно пахло поджаренным хлебом и маслом; мама стояла у плиты с лопаточкой в руке, а за столом уже дула невообразимо горький чёрный кофе Ева, тихо улыбаясь себе в чашку. Разумеется, Шороха все еще хотелось поколотить, но и ей, предательнице, я загорелась дать хотя бы подзатыльник. Стукачка! Вот же, привыкла совать нос не в свои дела!  – Доброе ут… – начала было я.  – Оно что-то не очень доброе, – устало сказала мама и перевернула хлеб, пока он не пригорел. – Дочь, удивила так удивила, ничего не скажешь. Но к вам вопросов у меня больше, – и она внимательно перевела взгляд на Шороха. – Как вы могли? Мы были уверены, что человек вы порядочный. Почему-то, – и она озадаченно нахмурилась.  Кажется, в ее разуме возник новый логичный вопрос, как вообще они доверились обворожительному чужаку и почему разрешили ему остаться у себя дома. Шорох лучезарно улыбнулся. Едва он сделал это, мне показалось, это пасмурное утро и эта пасмурная кухня стали светлее и дружелюбнее. Однако его обаяние, видимо, теперь действовало не на всех. – Это было глупое недоразумение, – только и сказал он.  – Ах, недоразумение, – в мамином голосе я услышала угрозу. Кажется, кому-то сейчас будет очень плохо.  – Только лишь и всего! В любом случае, вы сейчас же позабудете обо всем этом, – и он повел руками перед грудью, расставив длинные смуглые пальцы, точно фокусник, применяющий гипноз. – Позабудете, что видели. И ты, к слову, тоже.  Он метнул на Еву пристальный взгляд, но она только рассмеялась: – Ну конечно. Сию секунду. Забыла все на свете. Мам, а что это за проходимец? Откуда вообще он взялся у нас дома?!  – По правде сказать, – мама поморщилась и потерла лоб, – я немного не поняла, как все случилось. Мы с отцом, видимо, совсем сдали, раз разрешили совершенно чужому человеку вот так просто остаться у нас с ночевкой.  – К слову, я не настаивал на этом. Но вы пожалели меня, – вновь сотворил Шорох свой магический пас с невозмутимым лицом. – Потому что я понравился вам с первого же взгляда.  – Вот уж чего не было! – фыркнула мама. – Я как раз четко помню, что подумала: выглядите вы устрашающе, знаете ли. – Устрашающе? – растерялся он.  – Да и мы совсем не знакомы! Разве что через Володину двоюродную сестру… – И ты вот так, с каким-то непонятным мужчиной, – упрекнула Ева, с торжеством ткнув в мою сторону чайной ложкой, – в постель…  – Господи Боже, что за невероятная глупость! – я всплеснула руками. – Мам, ты что? Вы сами разрешили ему остаться! – Но определенно не думали, что он заснет у тебя в кровати, к этому мы еще вернемся! – вспыхнула она и непонимающе поглядела на Шороха. – Что вы делаете?  – Ну, – он сощурился, вновь сделав пас выразительный пас. – Пытаюсь, честно говоря, исправить это жуткое недоразумение, которое начало мне слишком надоедать.  – Каким же образом? – лениво спросила Ева.  Он раздраженно вздохнул и поглядел на нее:  – Не думаю, что смогу объяснить. Молчи и слушай. Ты забываешь все, что видела утром.  – Да забудешь такое! – оскорбилась Ева. – Я почему в спальню зашла? Думаете, мне было любопытно, чем вы там занимаетесь? Вовсе нет. Рассказываю: я звонила на работу, так даже там все слышали, как Сонька храпит на всю квартиру. А вы-то знаете, ее не разбудишь и пушечным выстрелом – А вот и нет! – вскричала я, сложив на груди руки.  Шорох ухмыльнулся: – Это правда.  – Я вовсе не храплю! Ложь и поклёп!  – Если говорить начистоту, храпишь, милая, и очень даже, – вздохнула мама и лопаточкой сняла со сковороды еще жареный хлеб. – Раскатисто так.  – И постанывает иногда, жалобно, будто что болит. Я аж весь вспотел в первый раз, как услышал, – поделился Шорох и приложил к груди руку. – Думал, случилось ли что?  – А это у нее такая дурная привычка. Беспокойная она во сне, – охотно поделилась мама. – Мы у сомнолога, знаете ли, наблюдаемся уже давно. С детства.  – С младенчества, – поддакнула Ева. – С тех пор, как ее головой об пол случайно стукнули.  Мне захотелось тоже как следует ее стукнуть. Мама заметила: – Между прочим, чайник горячий.  – Предлагаешь вылить его Еве на голову?  Сестра только пихнула меня кулаком в бок. От боли я шикнула.  – Соня, поухаживай за гостем! А вы садитесь, к слову, где будет удобно. Вы что же, – мама с укором вздохнула, – прямо в этой одежде спали?  – Да! – выпалила я, с громким стуком поставив на стол две кружки.  – Нет, – еще шире заулыбался этот негодяй и налег локтями и грудью на скатерть. – Насчет одежды, у меня проблемы с багажом.  – Ах да, вы же говорили, – вспомнила мама и поморщилась снова. – Что-то я совсем рассеянная стала. Ну послушайте, раз так, после завтрака найду какую-нибудь Володину рубашку. У него много совсем новых, а вам для университета она бы вполне подошла. С этим-то нас вы не обманули? Действительно приехали в университет по работе?  – Я вас вообще ни с чем не обманул, – сказал Шорох и на всякий случай сделал еще один пас, но его смерили таким непонятливым взглядом, что он только тихо выругался себе под нос на незнакомом нам языке и взялся за завтрак.  Ева сникла, помрачнела, надкусила хлеб. Она-то, наверное, думала, что сейчас меня будут распекать за утреннее происшествие, однако мама, кажется, восприняла случившееся с невозмутимым спокойствием. Поразительно просто. И пилить не будет? И нотаций читать не станет? Впрочем, когда это она меня пилила? Пока она жаловалась на свое беспокойное утро, Шорох кашлянул в кулак, вежливо слушая ее и кивая. Я поставила перед ним кофе, немного расплескав его на стол.  – Ну, Соня! – шикнула Ева. Я с достоинством проигнорировала ее и тихо спросила у Шороха, наклонившись к нему ближе: – И что, не помогают твои методы?  – Как видишь, – вздохнул он и растерянно посмотрел на свои руки. – В прошлый раз все получилось, ерунда какая-то. Наверное, сил у меня для этого маловато. Пока что. Кстати, ты садись и тоже пей, мы ведь торопимся.  Мы устроились за столом. Мама сняла фартук и перевесила его через ручку духовки, задумчиво глядя на нас двоих. Возможно, потому, что мне уже приписали ночь, проведенную в обществе этого улыбчивого мужчины, я без возмущений села рядом с ним, гневно подкладывая ему на тарелку жареный хлеб и таская копченую колбасу с разделочной доски. – Я распекать вас не намерена, – заметила вдруг мама, открыв свой йогурт, и я залилась краской, не зная, куда деться. – Ты уже взрослая, двадцать, как-никак, стукнуло. Ну что ты так на меня смотришь, Ева? Не пристрелить же мне ее за то, что обжималась с таким симпатягой. Я в ее возрасте поступила бы, может быть, точно так же. – Мам! – взревела я, вскочив со стула. Шорох со всей любезностью – и широчайшей улыбкой, на какую только был способен – усадил меня обратно, придержав за талию. Я со всем энтузиазмом от него отбилась, но все-таки села на стул. – Ничего подобного…  Ева выпучилась на нее, собираясь что-то сказать, но не находя слов. Выглядела она крайне возмущенной. Мама равнодушно пожала плечами: – А что ты хочешь, чтобы я сделала? Наказала ее? А имею ли такое право? Вы совсем взрослые у меня, девочки; в твоем, Ева, возрасте я уже мамой стала, а в твоем, Софья, от родителей съехала. Ну даже если и был у них секс…   А я думала, улыбаться еще шире этот подлец просто не способен. Смутившись, сперва я отпила большой глоток кофе, а уже затем взялась возражать: – Ни при каких условиях, ни за что, нет! Конечно, нет! Просто он…  – Просто я никак не мог заснуть, – вдруг охотно вмешался Шорох, выкрутив на полную все имеющееся природное обаяние, раз с гипнозом не сложилось. – И мы с Соней очень здорово разговорились о том о сем. Она обещала показать мне город, рассказала про университет… – Обещала взять на квартирник, мы со Светкой пойдем! – подхватила я.  – Куда? – покосился Шорох, но я процедила “потом расскажу”, и он вовремя перевел тему. –  В общем, под утро нас совсем сморило, и мы сами не поняли, как уснули. – В обнимку, – едко заметила Ева.  – Не то чтобы я чувствую себя из-за этого виноватым, – сказал он, приложив ладонь к груди. – Но я, наверное, думал, что обнимаю подушку.  – Еще раз, – меланхолично откликнулась мама, помешивая ложечкой сливки в кофе. – Можно даже не оправдываться, пусть между вами что-то и было.  – Но между нами не было! – подхватила я.  – Увы, – подытожил Шорох, и на этот раз я все же дотянулась до него с подзатыльником. И игнорировав его, тихонько спросил. – А что такое квартирник? 

***

На улице стоял такой холод, что я продрогла вмиг, едва вышла из подъезда.  – Пошевелитесь, герои-любовники, – ехидно сказала Ева и проскользнула между нами.  Она заторопилась к темно-серой иномарке, стоявшей на обочине. Это была машина ее жениха, который каждое утро встречал Еву и отвозил на работу. Задумавшись над тем, что мама теплее отнеслась даже к незнакомому ей потустороннему Шороху, чем к давно знакомому Евиному ухажеру, я задумалась также о том, насколько разными жизнями мы с сестрой живем – но быстро отмахнулась от этих мыслей, потому что рядом со мной счастливо крякнул один большой улыбчивый индеец и потер ладони.  – Эх, славно! – он оглядел двор, и деревья, и дома, и небо, а потом размялся, поведя плечами, будто в собственном теле ему было тесно. – Какая погодка! В последний раз я видел зиму в тысяча восемьсот девяностом! Ну и снегу тогда намело…  – Да? И где это было? – уныло спросила я, поправив сумку на плече.  Шорох был невозмутим. Он вышел из-под козырька крыши, сделал несколько шагов и внимательно посмотрел себе под ноги, словно хотел проследить за цепочкой следов, оставленных им самим.  – В Южной Дакоте, возле ручья Раненое Колено… Да неважно, – отмахнулся он слишком уж поспешно. Я сделала мысленную пометку однажды расспросить его об этом. – Как красиво! И пар изо рта идет, словно дым.   – Ты радуешься, как ребенок, – проворчала я и подхватила его под руку, потянув за собой. Шорох с энтузиазмом пошел рядом.  – Смотри-ка, снег, – он подставил ладонь редким снежинкам, посыпавшим из пелены серых тяжелых туч. – Какой удачный у меня выдался день! И снег, и холод, и ты рядом, все, что люблю. А мать у тебя очень славная.   – Да что ты заладил! Погода славная, мама славная, славные у тебя все! – вскипела я. Шорох хмыкнул. – Но честно говоря, я сама не ожидала, что нам не закатят никакого скандала.  – Раньше закатывали? – удивился он.  – Раньше мужчин в моей постели не заводилось.  Я торопилась к автобусной остановке, чтобы не опоздать на первую пару. То и дело вспоминая свой странный сегодняшний сон, старалась ничем не выдать себя Шороху, потому что был в словах Иктинике некоторый резон. Пусть уж в моем рукаве будет такой туз, чем совсем никакого. В любом случае, я в любой момент могу рассказать об этом, и мы вместе подумаем, как быть. Шорох с легкостью поспевал за мной на своих-то длинных ногах. Ему достаточно было сделать шаг вместо моих двух, так что очень скоро не он, а я запыхалась и остановилась под стеклянной крышей остановки мокрая как мышь в своей дубленке.  – И не холодно тебе? – осторожно спросила я.  Шорох был в своем черном старом пальто. Мама пожертвовала ему толстую отцовскую рубашку из двойной фланели. Ее как-то купили папе на распродаже, но он почти никогда ее не носил: предпочитал спокойные однотонные вещи, а эта, бежевая в темно-коричневые ромбы, напоминавшие этнический рисунок, совсем ему не шла. – Кому холодно? – удивился Шорох и зубасто улыбнулся. – Мне?   Он был расстегнут, и клянусь, от его жаркого массивного тела едва не валил пар. Я поднесла ладонь ближе к его животу и удивилась, что от него в воздух исходило тепло. Тем не менее, я заботливо поправила воротник чёрного пальто, разгладила и застегнула на пуговицу.  – Знаешь, ему ты и так пришлась по вкусу, а теперь, того и глядишь, совсем влюбится, – охотно сказал он, склонившись ко мне и задумчиво перебрав мех на воротнике между пальцами.  Я едва выскользнула, встав на шажок дальше. – Это ты о ком? О себе в третьем лице заговорил? – О пальто, конечно, митхава.  Я закатила глаза, подумав, что он, как всегда, шутит, и потопталась на месте, чтобы размять замерзшие ноги. По дороге из-за поворота неуклюже и медленно выкатился на заледеневшую дорогу наш автобус, и тогда я оживилась. – Спасены! Ну, я так точно спасена, – я с энтузиазмом выхватила из кармана студенческий и, подумав, кошелек впридачу, поскольку не питала надежд, что Шорох способен загипнотизировать кондуктора и проехать зайцем. Утром-то его сеанс не удался. – Знаешь, сегодня прогуливать лекцию нельзя. Сессия на носу. Еще три посещения – и “автомат” у меня в кармане!  – Тебе выдадут оружие? – меланхолично откликнулся Шорох, с подозрением глядя на автобус.  Я вскинула брови и, ничего не сказав, молча потащила его за руку.  Устроившись на двойном сиденье – я без зазрения совести села у окна, предоставив Шороху менее комфортное место с краю – мы взялись строить планы на день грядущий. Он попытался сесть удобнее, но это не получилось: слишком уж длинными оказались его ноги.  – Я уйду с пар пораньше, наверное, чтобы ты не скитался в одиночестве по зимним улицам. Придется подождать меня часок-другой перед корпусом, – предупредила я и, пока Шорох вежливо, но недоумевающе молчал, раздраженно пояснила. – Перед зданием университета, куда я еду.  – Я знаю, что такое корпус. Я не идиот. – Но не знаешь, что такое “автомат”.  – Я нахватался информации по верхам, – с достоинством выкрутился он. – Послушай, теперь о деле. Нам нужно в первую очередь заняться “трехногим Буффало”. Ну, пятицентовиком.  – Той монеткой? – я помрачнела и насупилась, уставившись в окно.  Автобус катил по серо-белым, залитым лужами и скованным льдом улицам. Машин было отчего-то немного даже в центре, и город хранил зыбкое спокойствие накануне зимы, готовой вот-вот на нас обрушиться.  – Думаю, лучше придумать что-то другое. Неужели нет второй такой?  Шорох медленно покачал головой. Я с неохотой цокнула языком.  – То жуткое место, где я ее потеряла… Я говорила тебе о нем. Ломбард Зильбера. Не хотела бы я снова там оказаться.  – Придется, – невозмутимо сказал он. – Только чего ты боишься? На этот раз я буду с тобой, Соня, и никто не посмеет обидеть тебя, пока я рядом. Я задумчиво покачала головой, не желая даже вспоминать то, что пережила в страшном ломбарде, но Шорох посерьезнел: – Обещаю, митхава.  Он сжал мою руку в своей и, поднеся к губам, ласково поцеловал пальцы, овеяв их своим горячим дыханием. Я с благодарностью посмотрела ему в глаза. Они оставались прежними, даже будучи карими: где-то там, у зрачка, разливался привычный мне багровый свет.  – Все хорошо, – коротко ответила я. – Просто не могу поверить, что придется испытать все ужасы Красного мира в реальности.  – И чем дальше мы продвинемся в поисках всех нужных предметов, – пробормотал Шорох, – тем больше проявлений Красного мира в твоем увидим. Но это ничего. Когда мы раздобудем их все, и я верну свои силы, никто нас не посмеет тронуть: ни Красный Человек, ни его прихвостни, ни кто-либо еще.   – Конечно, – задумчиво сказала я и привалилась виском к его плечу. – Разумеется.  Мы добрались вовремя, и пока торопились к корпусу, Шорох поделился, что кататься на автобусе ему очень понравилось.  – Прежде, – говорил он, даже не запыхавшись, хотя мы шли очень быстро, и я едва за ним поспевала, – можно было добраться до нужного места, если то было далеко, на лошадях. Понимаю, конечно, прогресс далеко зашел, я за всем наблюдал. Но одно дело – смотреть издали, а совсем другое – самому этим пользоваться. Всеми вашими изобретениями.  – Ага, – поддакнула я и покосилась на стайку знакомых девушек, проводивших моего исполина удивленными и заинтересованными взглядами. – Да-да. – Я бы с удовольствием прокатился на чем-нибудь побыстрее этого автобуса, – охотно поделился он.  – Непременно.  – Интересно было бы полетать на самолете. Так ли это ощущается, как полет на своих крыльях, или иначе? Не смотри на меня, я просто любопытствую. Но так долго находиться в вашем мире смогу вряд ли. Понимаешь, разница в физиологии. Мне и сейчас-то в этом теле неуютно. У нас есть всего два или три дня. Затем это тело начнет умирать, отравленное моим духом…  – Да, да, понимаю, – ответила я, особенно в его слова не вслушиваясь. Кристина Севичева толкнула локтем подругу, и обе с улыбками поглядели на нас. Уверяю, что прежде к моей скромной персоне такого внимания не наблюдалось.  Шорох раздраженно вздохнул и елейным голосом продолжил: – И все эти девушки, которые то и дело косятся на нас. Согласен, надо бы что-то придумать с ними. Проведу время с пользой. Найду укромное место, сяду где-нибудь с комфортом, пускай все ухаживают за мной да ублажают, может, и без колдовства получится как-нибудь ими командовать, да?  – Да, конечно. Эй! – возмутилась я, все же уловив смысл. Шорох рассмеялся и встал у самых ступенек, пока я взлетела на несколько первых. Я медленно обернулась, заметив, что он за мной не идет. – Ты что, на улице меня будешь ждать?  – Я найду себе дело, – уверенно сказал он. – Обещаю. Встретимся через пять часов, как ты говорила.  Нас обходили стороной, но то и дело с любопытством поглядывали на моего необычного провожатого. Он был здесь лицом совершенно новым. Сплетен о нем хватит ребятам на весь день!  – Но ведь у тебя совсем нет часов. Как ты узнаешь нужное время?  – По солнцу. – Сегодня пасмурно!  Шорох вздохнул и ласково сжал мои плечи в ладонях. – Все это – не твоя забота. Беги по делам, митхава, и когда ты покажешься на этих же ступеньках, я буду здесь. Обещаю. Ну? 

***

“Ты должна взять его с собой на квартирник”. Я скользнула взглядом по записке и молча написала: 

“Кого?” 

– а потом подвинула бумажку назад. Покусав губы, Света обдумала свой ответ прежде, чем начеркать его размашистым красивым почерком: “Сама как думаешь? Того парня,  которого все обсуждают с самого утра”.

“Вот вы сплетники!”

“А ты что ожидала? В нем метра два роста,  и складывается приятное чувство,  что он только жрет и качается.  Где ты его вообще нашла?! Где таких находят?!”

“Ты не поверишь.

Старый теткин знакомый по университету. Скукота”.

“Иди ты. Чтоб мне такую тетку  с двухметровой скукотой…” Я содрогнулась, вспомнив, что сталось с моей, и, содрогнувшись, вновь взялась записывать лекцию. Света нервно постукивала кончиком ручки о стол в лекционной, прежде чем ткнуть меня ею в бок. Я подскочила. – Читай, – одними губами шепнула она, подвинув ко мне клочок бумаги. Я раздраженно склонилась над ним.  “Так что, все в силе? Квартирник в субботу”.

“Не знаю. Наверное.

 Если будет время”.

“Скажи, что придешь не одна.  Ну пожалуйста!” Я вспыхнула, глядя на ее игривую улыбку, и сердито нарацапала:

“ПОСМОТРИМ”.

Но после лекции она потребовала рассказать, кто такой Шорох и откуда он взялся. Пришлось напрячь все воображение и заодно память, чтобы грамотно лгать. Я поведала все, что он сам говорил моим родителям, и опустила сегодняшний утренний скандал – который, честно сказать, и скандалом-то был с большой натяжкой. Удачно, что следующим было практическое занятие, после которого мы спустились в столовую. Там я угощалась только кофе из автомата: есть горячее, пока Шорох мерз где-то снаружи, было стыдно.  – Знаешь, – вдруг сказала Света, – а я думала, мы на квартирнике у Севичевой познакомимся двое на двое с Мишей и Антоном.  – С  кем? – поморщилась я.  Она закатила глаза, убрала упавшие на лоб светлые волосы:   – Антон Белов, он давно уже мне нравится. Забыла разве? Те парни из туристического клуба. Ну… – она надулась, когда я состроила непонимающее лицо. – Соревнование по гребле после летней сессии, помнишь?  – А-а-а-! – я разом сообразила. – Эти…  Во время отработки практики этим летом мы со Светой попали на городские соревнования по спортивной гребле на байдарках, и там она, предприимчивая душа, познакомилась с симпатичным блондином с карими добрыми глазами: это и был ее Антон. Я вспомнила и его друга: черноволосый, веселый, душа компании – потом еще и на гитаре играл вечером, когда ребята позвали нас на пляж, чтобы посидеть со студентами политехнического. Обычные приятные парни.  – Как там у второго фамилия?  – Володарский, – сказала Света и подмигнула мне. – Но какая теперь-то разница? Где Миша, а где этот твой, сын маминой подруги.  – Папиной тетки, если говорить точнее, – пошутила я, и мы обе насмешливо прыснули. Я убрала пропуск и кошелек в сумку и вздохнула. – Ладно, Свет, созвонимся. Суббота-то завтра.   – Вот завтра и приходи со своим сыном папиной тетки, будет настоящий фурор! Надеюсь, он компанейский.  – Он староват для квартирников, – скривилась я. – Никто не староват для того, чтобы весело провести вечер субботы в компании симпатичных девчонок, – смилостивилась она. – Ладно, давай, прогульщица, беги к своему Ромео.  Обнявшись, мы распрощались, и я поспешила в гардероб, сжав во вспотевшем кулаке номерок от дубленки. А как там без меня Шорох? Вдруг выйду, а его нет? Но я зря так думала: едва показавшись в дверях, я сразу увидела его под седыми ветлами неподалеку, у самого края сетки, отделяющей корпус от огромного футбольного поля с дорожкой для пробежки. Шорох стоял, чуть ссутулившись и сунув руки в карманы пальто, и не казался ни изможденным, ни замерзшим. Казалось, холодный ноябрь и пронизывающий ветер были ему нипочем.   Я помахала ему, и он поднял ладонь в ответ. Под ногами уже вовсю похрустывал свежевыпавший снежок. На ходу застегивая дубленку, я выпалила: – Не устал? Не холодно? Голодный? Где был? Вместо того, чтобы ответить хотя бы на один мой вопрос, он молча повел меня через поле к сетчатым воротам на другом конце, чтобы срезать путь. А быстро он тут начал ориентироваться.  – Все после. Надо бы делом заняться, – серьезно сказал он. – Время не ждет, если помнишь. – Конечно, помню, – кивнула я. – Что ж. Отсюда до ломбарда недалеко, четыре остановки на автобусе. Вот только что мы будем делать с Зильбером? Что-то мне подсказывает, так просто монету он нам не отдаст. Да и вообще я сомневаюсь, что он человек.  – Так я на это как раз надеялся, – многозначительно сказал Шорох. – Потому что иначе буду очень, очень разочарован.