Poison

Серые тучи грозно смотрели на хмурый город дождей. Никто и ничто не могло укрыться от этого взгляда, полного разочарования и странной, неведомой ни одному живому существу печали. Казалось, эти всадники плохой погоды вот-вот разразятся гневом и зальют гнилую столицу до краев. Не по себе стало даже чёрному ворону, который около часа назад зацепился за прутья старой темницы, будто пытаясь донести что-то заключенному туда пленнику сквозь миниатюрное окошко. Птица встрепенулась, на секунду заглянула в глаза измученному юноше, которому этот взгляд показался слишком уж человеческим, расправила крылья и улетела, постепенно превращаясь в черную точку на сером небе. Пленник разочарованно вздохнул, прижимаясь к холодной каменной стене его камеры. Это место, казалось, было напрочь пропитано смертью. От витавшего вокруг запаха сырости и плесени было не скрыться, теснота давила на горло, а темнота была настолько пугающей, что хотелось кричать до потери голоса. Только она исходила не от вечно пасмурной петербуржской погоды, а из душ заключенных, в которых не осталось ни надежды, ни страха. Из их закоулков были слышны только мысли о семьях и товарищах, которых они так безбожно кинули на произвол судьбы. Юноша подтянул дрожащие от холода колени к груди, обхватил их трясущимися руками и едва слышно застонал, глотая солёные слёзы, которые неконтролируемо текли по щекам. — Бестужев… — отозвался кто-то из другой камеры, — Бестужев, мне так жаль. — Сергей, — прохрипел в ответ парень, — когда уже прибудет Трубецкой? Сил моих боле нет терпеть. Ответом Михаилу стал скрип старой массивной двери, стражем возвышающейся над всеми камерами. Через секунду из-за неё выглянул несмелый свет фонаря, а за ним последовал человек. Осторожная поступь сразу выдала в нём Трубецкого, принося облегчение пятерым заключенным товарищам. — Принёс? — послышался грубый голос одного из пленников. — Да. Это меньшее, что я могу сделать, чтобы извиниться перед вами. Всё же повешение для дворянина — одна из самых позорных смертей, — мужчина говорил будто с жалостью, но пленники слышали в его словах лишь издёвку. Однако на ответ сил не нашлось ни у кого, только один, самый старший из обреченных на смерть революционеров — Павел Пестель — сплюнул на каменный пол. — Надо бы поторопиться, время поджимает. Сказав это, бывший диктатор стал копаться в карманах, вскоре достав оттуда то, что было нужно. Пять пузырьков, в которых находилась странного цвета субстанция. — Что это? — кудрявый мужчина прильнул к прутьям, красными от слез глазами вглядываясь в темноту. Сергей прикусил губу, подняв взгляд на задавшего вопрос поэта. — Мышьяк, Кондратий. Все, что я смог достать. Будет долго и больно, но другого выхода не было, — Трубецкой опустил глаза в пол, чуть подумал и еле слышно добавил, — прости меня. Поэт гордо вскинул голову, немного отсупив от решётки, и протянул руку. Его примеру последовали и остальные четверо товарищей. В скором времени у каждого в ладони лежал смертоносный пузырёк с ядом. — Мы мученики, — неожиданно произнёс один из лидеров южного общества. Его голос эхом разлетелся по темнице. Разлетелся, но на удивление не разбился, а вечным грузом лёг на плечи будущих политических заключенных, стал девизом дальнейших поколений, — мученики за свободу Отечества! После этого Пестель немедля откупорил крышку и принял содержимое. Оставшиеся революционеры, один за другим повторили ту же фразу, проделывая те же действия. // Перед несостоявшейся казнью бессердечные стражники обнаружили лишь пять мёртвых тел и бьющегося в предсмертных конвульсиях Трубецкого, беспощадной ночью пустившего себе пулю в сердце из револьвера…