What do you think?

Юнги сидит в студии, обновляет SoundCloud, смотрит на свой микстейп и включает свою же песню. Он слышит знакомую мелодию, но не слышит знакомых слов. И вроде бы это такой маленький кусочек, и вроде бы это не должно так его задевать, и вроде вот она, песня, до сих пор красивая и до сих пор чётко отражающая его мысли, но блять, это совершенно не то. Юнги резко вспотевшими ладонями поспешно ставит песню на паузу, хмурится и с силой прокусывает нижнюю губу. Он откидывается на спинку кресла и понимает, что не имеет ни малейшего желания проверять твиттер и смотреть сраное официальное заявление агентства. Возможно, они (сам Юнги и компания) приняли верное решение. Возможно, его бы всё равно никто не стал слушать. Возможно, его всё равно бы, блять, не поняли (если не поняли просто прямые нахуй строчки). Возможно, его слова вновь бы перевернули. Возможно, его бы выставили тупым мудаком. Возможно, Юнги стоит смириться и принять тот факт, что его песню сейчас выбросили на помойку, а его самого растоптали. Возможно, Юнги стоило убрать песню полностью, чем позволять так калечить её. Но какая, нахуй, разница, если сейчас уже ничего не исправишь. Они уже сделали это. Они уже выпустили заявление. Они уже порезали песню. Они уже проиграли. И Юнги может только сидеть в своей студии и тонуть в жалости к самому себе. Юнги хотел своей музыкой сделать мир лучше, но в итоге его обвинили в том, против чего он же и выступал. И это, блять, самое обидное. Юнги прячет лицо в ладонях, шумно выдыхает, а потом с силой оттягивает корни своих волос. Он отталкивается ногой от пола и отъезжает от стола, подальше от нахально светящегося экрана ноутбука. Он отворачивается, достаёт из кармана пачку, кидает мимолётный и равнодушный взгляд на пожарную сигнализацию и щёлкает зажигалкой. Много лет назад Юнги принял решение, изменившее его жизнь. Он ушёл из семьи, из дома, посвятил себя музыке и чуть не погубил себя в бедности. Он пошёл против отца, против музыкальной индустрии и против мнения всех своих многочисленных знакомых, родственников, одноклассников и тупых конченных людей, считающих себя в праве распоряжаться чужой жизнью. Сегодня, в воскресенье, в самом конце мая, Юнги принимает ещё одно решение. Порвать с музыкой.

***

Юнги срётся с начальством, Юнги расторгает контракт, Юнги оказывается должен кучу денег, Юнги отказывается от дохода с продаж альбома, Юнги выслушивает хуеву тучу увещеваний о том, что ему вовсе не стоит принимать такое категоричное решение, что это всего лишь одна песня, что у него их несколько десятков официально выпущенных и несколько сотен так и неизданных; что в следующий раз они будут более осторожны. И в этот момент Юнги начинает истерично смеяться, потому что он, блять, не хочет быть осторожным. Он хочет свободно говорить о том, что его волнует. Он хочет спокойно творить. Он хочет просто создавать музыку. Он не хочет до крови прокусывать свои губы и читать кучу необоснованно льющегося на него дерьма от людей, неспособных нажать на кнопку «перевод». Он не хочет постоянно читать и выслушивать о том, что ему стоит писать песни на английском. Что ему стоит больше продвигаться в Америке, что ему нужно больше дат тура в тех же Штатах. Он не хочет видеть комментарии о том, что он кому-то что-то должен, что он мудак, если молчит о чем-то; что он мудак, если говорит о чём-то. Что он должен жертвовать деньги, нет, не столько, нет, не в эти фонды, нет, не на решение этих проблем. Ему нужно улучшить английский, ему нужно чаще выставлять фотографии. Ему нельзя выходить из дома. Ему нельзя ходить в рестораны, общаться с девушками, ругаться матом, курить, пить, носить чёрное, носить розовое, краситься, делать коллаборацию с этим артистом. Юнги должен всему ёбанному миру, который не может отплатить не то, что банальным уважением, а просто способностью нажать на кнопку «перевод» в конце песни или твита. И Юнги так чертовски устал от этого. Нет, Юнги не отрицает множество замечательных вещей и людей, из-за которых он до сих пор не бросил музыку. Но блять, этого недостаточно. Люди пишут ему добрые, полные искренней любви комментарии – другие поносят его там же дерьмом. Люди говорят, как им помогла его музыка, – другие пишут, что в своей музыке он прославляет расизм. Люди хвалят его за использование традиционных корейских мотивов и за продвижение корейской культуры в целом – другие требуют если не альбома, то хотя бы песни на английском, прикрываясь каким-то дерьмом о том, что американский рынок важнее, лучше и просто главнее. Под его именем совершаются пожертвования – от него требуют благотворительности и публичных заявлений те же люди, которые отказываются даже читать о существующих в Азии проблемах. Юнги это всё так, блять, заебало. Ему насрать на всё эту хуйню о том, что нельзя сдаваться; что его враги хотят именно этого; что ему следует, несмотря ни на что, продолжать идти вперёд. Какой нахуй смысл идти вперёд, когда его песню уже искалечили; когда про него уже настрочили сотню порочащих статей; когда его уже не поняли и выставили даже не мудаком, а идиотом. Юнги разрывает контракт, лишается кучи денег, понимает, что после заявления компании его будет ждать ещё даже не волна, а целое цунами говна. Но Юнги выходит из агентства, поджигает сигарету, смотрит на тёмное-тёмное небо и вместе с дымом выдыхает: – Пошли все, блять, нахуй.

***

Юнги не выходит из своей квартиры примерно неделю. Он курит, иногда быстро проглатывает заварной рамён, выпивает банку слабоалкогольного пива во время просмотра какой-нибудь дорамы. Юнги вообще целыми днями проводит перед ноутбуком, смотрит какие-то сериалы, уже даже не замечает, в правильном ли порядке идут серии и смотрит ли он одну и ту же дораму или несколько одновременно. Юнги не хочет заходить в твиттер, в Интернет. Он не хочет видеть хештеги (явно в твиттере в популярном есть что-нибудь, связанное с его резким уходом), не хочет читать какие-то громкие скандальные заголовки. Не хочет вообще даже знать, как общественность приняла эту новость (то есть он не хочет знать, каким именно образом его люди поливают дерьмом). Но Юнги понимает, что если у него в руках будет телефон, то он поддастся соблазну, а ему и так максимально херово. Поэтому он закидывает разряженный мобильный куда-то в шкаф, скачивает на ноутбук сериалы и отключает Интернет дома вообще. Юнги понимает, что вечно прятаться у него не получится. Что ему надо найти другую работу. Что ему вообще неплохо было бы понять, что делать со своей жизнью дальше. Конечно, на счету в банке у него есть деньги. Но даже если бы этих накоплений при очень скромном расходовании и хватило каким-нибудь чудом на жизнь, сидеть постоянно дома тоже не получится. Юнги просто окончательно сойдёт с ума. Его агентство предлагало Юнги остаться в качестве продюсера (он всё же не совсем бездарен). Но если Юнги не может врать в своей музыке, то как он должен это делать в чужой? А выдавливать из себя какую-нибудь пустую лишённую смысла хрень Юнги просто не в состоянии. Поэтому он отказывается от довольно выгодного предложения, покорно кивает, когда уже бывший директор говорит ему, что Юнги стоит только позвонить, и они что-нибудь придумают. Юнги вообще не ебёт, чем он может заниматься. Его жизнь была построена на музыке, от которой он отказался. У Юнги мелькают мысли о том, что, может, ему стоит поступить в университет и получить совершенно другое образование. Но опять встаёт вопрос о том, куда ему идти. На что-нибудь творческое? Что за дерьмо? Он в приступе ярости сломал синтезатор не для того, чтобы учиться рисовать. Что-нибудь техническое? Юнги, блять, даже складывать в уме разучился. Может, пойти на педагогику? На перевод? У Юнги вроде неплохой уровень владения японским и тем же сраным английским. Углубиться в историю, чтобы потом о нём писали статьи из серии «Бывший айдол-рэпер стал изучать историю после скандала о том, что он эту историю нихуя не ебёт»? Юнги хмурится, хочет сделать глоток пива, понимает, что банка пустая, поэтому просто отбрасывает её подальше. А сам даже с какой-то злостью нажимает на пробел и начинает смотреть, как какой-то красивый мужчина с обеспокоенным лицом бежит в тысячный раз за дораму спасать свою возлюбленную. Юнги горько усмехается, потому что его никто, блять, не спасёт.

***

Юнги пьян, ему всё ещё дико обидно, ему в дверь настойчиво звонил Хосок (спасибо за преданную дружбу, но не сегодня). И Юнги думает, что блять, теперь никакая компания не контролирует его действия; что теперь у него нет карьеры, из-за которой он должен переживать и волноваться; что теперь ему можно положить хуй на всё это хвалённое мнение общественности. Что он теперь нахуй свободен. Что он теперь может показывать средний палец преследующим его репортёрам; что теперь он может без маски ходить в бары; что теперь он может спокойно курить на улице; что теперь, когда какая-нибудь конченная фанатка или какой-нибудь фанат-уёбок захотят схватить его, он спокойно может оттолкнуть чужую руку. И Юнги прямо хочется как-то доказать свою свободу. Хочется зайти в твиттер и обматерить всех тупых журналистов и их конченные неуместные вопросы. Хочется открыть инстаграмм и выложить туда фотографии бутылок из-под алкоголя и тлеющей между пальцев сигареты. Хочется ответить кому-нибудь в Интернете. Хочется сделать хоть что-нибудь. Но, несмотря на то, что Юнги чертовски пьян, он не идиот. И он понимает, что никакое внимание привлекать не стоит. Что его ответная реакция привлечет СМИ ещё больше. Что он просто не справится с наплывом говна и комментариев из серии «я всегда знал, что Юнги тот ещё зазнавшийся мудак. Он жалко пытается сделать так, чтобы о нём и о его убогих песнях не забыли». А потом Юнги смотрит на свою чистую кожу и шёпотом произносит: – Ёбанное дерьмо, я же могу набить себе татуировку.

***

Юнги вполне себе взрослый и умный человек, поэтому, когда он решает, что он хочет сделать себе татуировку, он встаёт, идёт к шкафу, берёт свой телефон, матерится, потому что телефон разряжен, включает вай-фай и снова садится на диван, устало выдыхая. Юнги вводит в поисковик Сеул. Тату-салон. Ему выскакивает несколько статей о том, как ухаживать за татуировками; несколько статей о том, что татуировки – это ужасно; и несколько статей о том, какие татуировки у каких знаменитостей есть. Также ему выпадает пару ссылок на страницы в Инстаграмме, и он переходит по ним. Где-то ему не нравится стиль, где-то ему не нравится само оформление страницы. Он переходит от одного пользователя к другому, листает комментарии, несколько раз заходит в твиттер, возвращается в Инстаграм. Думает, что этот мужчина неприятный, этот мастер выглядит злым, а та девушка кажется чересчур болтливой, а, хоть Юнги теперь по идее насрать на мнение общественности (нет), он всё ещё не хочет на следующий же день после сеанса видеть кучу фотографий самого себя. В какой-то момент Юнги натыкаются на фотографию красивого женского бедра, девушка показывает свою новую довольно большую татуировку. В публикации она отметила также и сам салон и ещё добавила подпись: «JK такой классный, обязательно вернусь к нему, когда поднакоплю денег. Пока зацените эту прелесть». Юнги переходит на страничку салона Euphoria, последняя фотография как раз показывает уже знакомое Юнги бедро. Юнги просматривает ещё несколько публикаций, думает, что лучшее враг хорошего, собирается писать в директ, вспоминает, что он на своей основной странице и вместо этого пишет по указанному номеру о том, что он хочет себе татуировку.

***

Юнги вечером идёт по району, в котором слишком много различных клубов, магазинов табака и тату-салонов. Здания увешаны различными яркими неоновыми вывесками, что даже рябит в глазах, но Юнги лишь сильнее натягивает кепку на глаза и поправляет чёрную маску. Юнги периодически смотрит на карту в телефоне, на номера строений и думает, что, возможно, это была плохая идея, учитывая и тот факт, что Юнги на самом деле никогда и не хотел татуировку себе. Но Юнги успокаивает себя тем, что здесь нет Хосока, который бы сказал, что это абсолютно точно плохая идея. Поэтому Юнги просто идёт дальше, говоря себе, что если ему не понравится в салоне, то он всегда может взять и уйти. Наконец Юнги замечает горящую золотым вывеску Euphoria, открывает дверь и оказывается во вполне себе прибранной студии. Он видит что-то вроде стойки регистрации, парочку кожаных кресел, светлые стены, увешанные фотографиями татуировок. Юнги осматривается и вздрагивает, когда слышит осторожно-вежливое: – Здравствуйте, добро пожаловать в Euphoria. Меня зовут Чон Чонгук. У вас запись? Юнги поворачивается и видит этого Чон Чонгука в чёрных джинсах, рубашке с закатанными рукавами (Юнги замечает татуировки на обеих руках) и чёрном же фартуке. У него отросшие волнистые волосы, большие глаза, красивые ладони и острая линия подбородка. Чонгук выжидающе смотрит на Юнги, последний же прокашливается и отвечает только: – Да, – а потом, подумав, добавляет: – Запись на имя Ким Сокджин, – да простит Юнги его бывший менеджер, но он тогда не смог придумать ничего лучше. Чон Чонгук просматривает какие-то бумаги, утвердительно кивает самому себе, а потом жестом предлагает Юнги пройти в открытую дверь. Они оказываются в комнате поменьше, с одним лишь окном, завешанным шторами. Чонгук садится за стол, Юнги – напротив него, чувствуя какую-то странную скованность. Но Чон Чонгук ободряюще улыбается ещё раз и начинает: – Как я уже сказал, меня зовут Чон Чонгук. Я – ваш мастер. Тут написано, – у Чонгука в руках те же бумаги, в которые он ещё совсем недавно заглядывал. – Что вы уже определись с дизайном. – Юнги кивает, опуская маску на подбородок и снимая кепку, кидая испытующий взгляд на Чонгука. В чужих глазах мелькает узнавание, Чонгук приоткрывает рот и несколько мгновений в искреннем удивлении смотрит на Юнги. Юнги лишь вскидывает бровь, а Чонгук закашливается, хмурится, с наигранным интересом начинает листать свои бумажки и задаёт ещё один вопрос: – У вас есть эскиз или фотография? Что-то, на что я могу ориентироваться, Сокджин-ши? Юнги начинает смеяться, Чонгук теряется и в волнении закусывает нижнюю губу. Юнги довольно и тепло улыбается и произносит: – Я Мин Юнги. И я готов заплатить в три раза больше, если вы мне пообещаете не говорить об этом репортёрам. – Юнги-ши, я не какой-нибудь мудак, чтобы сливать информацию о своих клиентах. – Чонгука задевают слова Юнги, и он недовольно хмурится. – И я с вас возьму ровно столько, сколько будет стоить ваша татуировка. Так у вас есть эскиз или нет? Юнги улыбается ещё раз (на этот раз в попытках наладить контакт), а затем отрицательно качает головой: – Я хочу набить небольшую надпись. Здесь, – Юнги пальцем указывает на скрытый под толстовкой бок. – Тогда сначала нужно определиться со шрифтом, – Чонгук встаёт из-за стола, подходит к шкафу, берёт две большие папки с фотографиями и открывает их перед Юнги. – А какая именно надпись? – What do you think? Юнги не поднимает глаза на Чонгука, делая вид, что ему пиздецки интересно рассматривать обнажённые участки чужих тел, какие-то странные высказывания на латыни, на китайском и английском. Но Юнги всё равно слышит, как Чонгук как-то нервно выдыхает (в конце концов, Чонгук совсем не идиот и он понимает, что это за фраза). Но Юнги лишь сильнее сжимает ладони в кулаки и боится чужого осуждения. Но Чонгук аккуратно берет один из фотоальбомов, быстро что-то находит, а потом протягивает Юнги: – Думаю, такой дизайн может подойти.

***

Чонгук спрашивает, как именно Юнги хочет, чтобы была расположена татуировка; какого она должна быть размера; какой толщины и какого наклона должны быть буквы. Юнги кусает губы и думает, что так далеко он не заходил. Но Чонгук берёт альбом, мягкий карандаш, быстро набрасывает контур букв, а потом, ориентируясь на неловко-зажатое Мне это не очень нравится (Юнги правда не в состоянии сказать что-то более конкретное), начинает исправлять. Наконец Юнги оказывается удовлетворён получившимся вариантом (на самом деле он немного в восхищении от того, как Чонгук умеет рисовать, но Юнги просто не говорит об этом). Чонгук ещё раз спрашивает про размер, про то, где именно татуировка должна располагаться. И вроде бы все вопросы решены, и Юнги в предвкушении облизывает губы и выдыхает: – Так вы, типа, сейчас мне будет бить татуировку? Чонгук издаёт тихий смешок, улыбается и отвечает вопросом на вопрос: – Юнги-ши, когда вы последний раз употребляли алкоголь? Юнги недоверчиво щурится и думает, какое вообще это имеет отношение ко всему этому, но всё же отвечает: – Сегодня утром. – Не рекомендуется употреблять алкогольные и наркотические вещества за три дня до непосредственно нанесения татуировки, а также в течение трёх дней после процедуры. Алкоголь расширяет сосуды. А при работе используются иглы, то есть сосуды будут затрагиваться и будут возникать мелкие кровотечения. Если сосуды расширены, то кровотечения уже будут намного больше. К тому же при приёме алкогольных напитков повышается давление, это способствует активизации кроветворных процессов, в результате чего краситель вымывается, – Чонгук всё это говорит с вежливой улыбкой своим спокойным и приятным голосом. Юнги лишь поджимает губы, не понимает половину сказанного, кроме того, что ему нельзя пить. И Юнги, не задумываясь, выдыхает: – Хуёво, – Чонгук удивлённо вскидывает бровь, но ничего не говорит, а до Юнги доходит смысл сказанного. Он краснеет, мешается, неловко переплетает свои же пальцы и уводит взгляд в сторону. Чонгук прочищает горло и, пытаясь выглядеть профессионально, интересуется: – Могу записать вас на четверг на это же время, если вам будет удобно. – Да-да, давайте, – поспешно и немного растеряно соглашается Юнги, думая, как ему неделю прожить без хотя бы соджу. Юнги думает, что, может, забить хуй на предостережения Чонгука, но сразу отбрасывает эту мысль: мастер что-то там говорил про кровотечения, а Юнги совершенно не хочет, чтобы из него текла кровь. Чонгук записывает Юнги, вручает ему эскиз, ещё раз повторяет стоимость работы. Юнги бездумно кивает головой, судорожно пытаясь придумать, чем бы себя занять в ближайшие три дня. А потом он вспоминает о сериалах и понимает, что их вполне можно смотреть и на трезвую голову, так же игнорируя весь остальной мир, как Юнги и делал до этого. Юнги идёт к выходу, со странной силой сжимает лямку рюкзака, в котором аккуратно лежит эскиз с начертанным JK в нижнем правом углу. И Юнги почему-то вспоминает то женское бедро и думает, что это же, блять, работа Чонгука. А потом у Юнги мелькают мысли о том, как же много обнажённых участков тела видел, а, главное, касался Чонгук. Боже, есть же такие идиоты, которые бьют себе татуировки на заднице. Что, если Чонгук когда-то это тоже делал? Юнги хмурится и мотает головой, а затем замирает, потому что Чонгук осторожно его зовёт. Юнги различает неуверенность и смущение в чужом голосе, поворачивается и поднимает глаза на Чонгука, который судорожно вдыхает, а потом всё же решается: – Мне очень понравился ваш микстейп. Он правда потрясающий. И клип на Daechwita просто за гранью фантастики. И Burn it тоже очень крутая, а Dear me friend? Боже, это так прекрасно, – а потом Чонгук с сожалением прерывается, будто бы понимая, что он говорит вовсе не то, что хотел на самом деле. – В общем, Юнги-ши, What do you think? – охуенная песня. Особенно первый её вариант. И Чонгук с наигранной твёрдостью смотрит прямо Юнги в глаза. Юнги растеряно промаргивается, теряется и делает даже шаг назад. А потом, перед тем как выскочить на спасительную улицу, вполне искренне, но как-то задушено шепчет: – Спасибо.

***

Вот блять, Юнги же знал, что этим всё закончится. Что он не сможет сдержаться, что он всё равно забьёт в поисковике своё имя и что он всё равно зайдёт на свою страницу в твиттере. Юнги знал всё это, и поэтому держал телефон подальше. Но сейчас он приходит домой, на мобильном процентов восемьдесят зарядки, а в голове – назойливое ну, посмотри, посмотри же, как тебя обсирают все, кому не лень. Сначала Юнги заходит на свой профиль. Последняя запись там – пару селфи со съёмок клипа. Юнги уже читал комментарии к посту, как только выложил его. Но он понимает, что за прошедшее время там добавилось много чего. Поэтому он, забывая дышать и нервно облизывая губы, открывает комментарии и начинает пролистывать их. Вот надписи о том, какой он красивый; как ему идёт шрам; какой клип потрясный получился; как он классно танцевал с мечом. А вот комментарии о том, что Юнги сделал правильно, решив уйти и освободив место действительно талантливым артистам, по крайней мере знающим о существовании страниц в Википедии. Вот слова о том, что Юнги не сделал ничего плохого, что Юнги не за что извиняться, что теперь фанатам больно слушать его микстейп, зная, как этот микстейп обосрали. Юнги горько усмехается, соглашается с комментарием о том, что Юнги, наверное, чертовски больно, и решает зайти на страницу компании. Он находит пост с сообщением о том, что Юнги решил уйти, ввиду личных причин; что агентство и сам артист приносят свои искренние извинения за это, за отменённые концерты, интервью и кучу других мероприятий, на которых Юнги должен был присутствовать. И Юнги снова заходит в комментарии, снова читает о том, что Юнги давно уже пора было съебаться; что его музыка не такая уж красивая; что он совершенно не заслуживает таких высоких строчек в чартах; что его микстейп вообще стоит удалить, ведь он – ёбанный расист. – Ёбанные идиоты, – выдыхает Юнги и решает себя добить и пролистывает вниз до поста с извинениями. Юнги не находит в себе сил читать официальное заявление компании о том, что простите, Юнги долбоёб и не знает о существовании Интернета; что этот отрывок вообще вставил другой продюсер; и что сам Юнги так, нахуй блять, сожалеет. Зато Юнги находит в себе силы зайти в комментарии. Хватит, блять, вести себя так, будто Юнги – маленький ребёнок. Он взрослый человек, и он должен учиться на своих ошибках. Да, тут он виноват, он принёс извинения. Так люди и должны поступать. – Люди должны научиться читать, – горько шепчет Юнги. Да, я, конечно, обожаю творчество Юнги. Но я в первую очередь человек, у которого есть чувства. И лично меня очень задели слова этой песни. Юнги правильно сделал, решив убрать тот отрывок. Да и песня всё равно осталась классной. – Будто у меня, блять, чувств никаких нет, – истерично усмехается Юнги, думая о том, будто бы его не задевает всякое это расистское дерьмо от людей, убеждённых, что если песня на корейском, то она априори хуёвая и в ней нет никакого смысла; что музыка, имеющая право называться мировой, может быть только на английском; что корейцы – страшные узкоглазые дебилы, не способные петь; что, боже, они красятся, значит, они геи (нет, это значит, что люди, думающие так, – долбоёбы). Наконец-то Юнги получил по заслугам. Просто почитайте его лирику, он постоянно всех обсирает. А теперь, когда ему указали на его ошибку, его фанаты даже не способны понять, что их дорогой Agust D проебался. И, возможно, эти люди в чём-то правы. Юнги правда проебался. Проебался, посчитав, что его могут понять.

***

Юнги проходит в студию, замечает сидящую за столиком молодую девушку с коротко постриженными и выкрашенными в зелёный цвет волосами. Она беседует о чём-то с молодым парнем (как позже узнает Юнги, с Тэхёном). И Юнги только собирается растерянно оглянуться и жалобно кого-нибудь позвать, как к нему выходит Чонгук. Чонгук как-то облегчённо выдыхает, будто бы он не думал, что Юнги действительно придёт. Но потом Чонгук подбирается, здоровается и просит Юнги пройти уже в знакомую студию. Юнги садится, нервно переплетает пальцы и облизывает губы. Он следит за тем, как Чонгук прикрывает дверь, садится напротив него и тянет губы в вежливой улыбке, желая приободрить Юнги и немного разрядить обстановку. Юнги неловко пытается ответить тем же. А потом Чонгук просит подать ему эскиз, начинает своим успокаивающим и красивым голосом говорить ещё раз, как будет проходить процедура; что Юнги стоит делать, а что – нет. Чонгук также обещает комментировать каждый свой шаг (это делается для того, чтобы максимально уменьшить нервозность клиента). Юнги лишь бездумно кивает на каждое чужое слово, но отрицательно мотает головой, когда Чонгук предлагает ему что-нибудь начать смотреть на своём телефоне, учитывая, что сеанс продлится не меньшее трех с половиной-четырех часов. Юнги правда хотел бы глянуть какой-нибудь фильм, потому что вряд ли получится беседовать с Чонгуком (Чонгук будет пихать сраные иглы ему в бок, Юнги заинтересован в том, чтобы эти иглы пихались правильно). Но также Юнги понимает, что он не сможет просто отвлечься на какие-нибудь яркие картинки в телефоне. И хоть Чонгук там пиздел что-то про то, что больно будет первые пятнадцать-двадцать минут, Юнги знает, какая у него тонкая кожа. Так что у Юнги есть только одна цель – постараться позорно не заплакать. Чонгук просит Юнги лечь на достаточно удобную кушетку и раздеться по пояс, а сам надевает перчатки, маску и проверяет инструменты. Юнги нервно выдыхает, а Чонгук пытается ему улыбнуться, но половина его лица скрыта за маской, так что Юнги видит лишь искрящиеся глаза. Это нихуя не помогает.

***

Юнги сидит в телефоне и всеми силами пытается расслабиться. Чонгук явно знает, что он делает. Начиная с его уверенных касаний, когда он обезжиривал кожу, и заканчивая тем, как он твёрдо держит машинку. У Чонгука тёплые ладони, и это ощущается даже через перчатки. И Юнги даже может сказать, что всё это скорее не больно, а немного странно, покалывающе и в чём-то, возможно, приятно. Где-то в углу играет довольно громко радио. Песни чередуются с короткими замечаниями ведущего по поводу пробок, погоды и того, какое место та или иная песня заняла в музыкальном чарте на прошлой неделе. Также ведущий настойчиво советует идти слушателей голосовать за свои любимые композиции, и Юнги он немного раздражает. Но по крайней мере ведущий действительно говорит мало, отдавая предпочтение проигрыванию песен. И по этой причине, видимо, Чонгук из всех радиостанций выбрал именно эту. И в какой-то момент заканчивается недавно вышедшая композиция женской группы, Юнги поглощён просмотром видео с котами, Чонгук – своей работой, а ведущий говорит: – Хоть Agust D недавно и заявил о прекращении своей музыкальной карьеры, давайте всё же насладимся заглавной песней из его последнего микстейпа, D-2, – Daechwita! Юнги слышит, как выключается машинка; чувствует, как замирает Чонгук; и упорно делает вид, что пиздецки увлечён видео о том, как кошка перепрыгивает несколько поставленных друг на друга рядов туалетной бумаги. Чонгук прочищает горло и начинает, не поднимая на Юнги глаз: – Я могу выключить. – Да не, всё нормально. Как будто я своей песни не слышал, – Юнги даже хочет пожать плечами, но потом вспоминает о татуировочной машинке (хоть и выключенной, но всё же находящейся довольно близко к его коже) и решает так не делать. – Да и тебе вроде нравится. Так что всё нормально.

***

Ладно, это нихуя ненормально. Когда заканчивается песня и Юнги уже собирается облегчённо выдохнуть и мысленно похлопать себя по плечу за свою сдержанность, ведущий начинает пиздеть. Нет, он не говорит ничего плохого. Да бля, Юнги часами просиживал в твиттере и читал о себе такое, что вполне себе вежливые слова о прекращении своей же карьеры его никак не должны задевать. Но это так странно слышать по радио, и Юнги закусывает губы, думая о том, что он так и не решился открыть написанные про него статьи, ограничившись лишь заголовками. Но «Айдол Agust D Заявил О Своём Уходе» вряд ли могут полностью отразить то, что было написано журналисткой командой. И Юнги лишь щурится, с наигранным интересом всматривается в экран телефона. И думает, что бля, тут есть ещё и Чонгук. И Юнги неожиданно чувствует себя уязвлённым и уязвимым. Радио резко выключается, а ведущий даже не успевает закончить: – Возможно, на решение Мин Юнги, это настоящее имя артиста, повлиял совсем недавно разгоревшийся скандал… Юнги вздрагивает, смотрит на Чонгука, выключившего радио. Чонгук берёт свой телефон, начинает подключать его к колонкам и кидает через плечо с преувеличенным равнодушием: – Надеюсь, ты не будешь обсирать мой музыкальный вкус. Юнги широко распахнутыми глазами смотрит на Чонгука, ощущает, как у него пересыхают губы и как мурашки сковывают тело. Он промаргивается, мешается, отрицательно качает головой, а потом произносит: – Никогда.

***

Чонгук возвращается к работе, Юнги прикрывает дрожащие веки, затуманенным сознанием различает вокал IU, думает, ебать, как это иронично. И Юнги тяжело дышать, и он просто надеется, что он не дрожит. Но, вероятно, он проёбывается и в этом, потому что левая рука Чонгука чуть сильнее сжимает его бок. Юнги не может понять, почему это всё произошло именно с ним. И почему, если это произошло, Вселенной было так необходимо, чтобы конкретно этот ведущий сказал конкретно это конкретно в этот вечер, когда совершенно конкретный Чонгук набивает конкретному Юнги конкретную татуировку. Юнги смотрит в потолок, понимает, что сейчас абсолютно всё человечество сужается до одного Чонгука. И если Чонгук в этот самый момент ответит то, чего больше всего боится Юнги, то, видимо, у него ничего не получилось с самого начала. Юнги облизывает губы, не решается взглянуть на Чонгука и почти шепчет: – Ты говорил, тебе нравится моя музыка, – Юнги слышит, что машинка выключается, и Юнги чувствует, что Чонгук смотрит на него. – Так вот, почему? Почему тебе нравятся мои песни? Чонгук откидывается на спинку кресла, устало качает головой и опускает маску на подбородок. Он пожимает плечами и: – Так сразу трудно ответить, – он задумывается. – Не знаю, мне нравится и форма, и содержание. Юнги горько усмехается и прикрывает глаза, потому что он точно не рассчитывал на такой ответ. – Что это вообще значит? – Ну, – Чонгук удобнее устраивается на кресле, проводит рукой по шее и пытается подобрать нужные слова: – Песни сами по себе красивые. Вот, что я подразумеваю под формой. – А под содержанием? – Юнги снова облизывает губы, пытаясь скрыть волнение и какое-то болезненное нетерпение. – Лирику, – и Чонгук утвердительно кивает, будто бы подтверждая свои слова. – Ну, бывает же так, что песня сама по себе нравится, но текст совершенно ни о чём. Половина слов – это просто разные вариации ла-ла-ла и е-е-е. Но у тебя нет таких пустых песен. Это то, что мне нравится. Не, понятное дело, в каком-нибудь клубе никто не будет врубать песню, в которой говорится о депрессии, но лично меня всегда трогала твоя лирика. Если бы ты выпустил что-то из серии ла-ла-ла, давайте танцевать до утра, ла-ла-ла я бы даже немного разочаровался. – Ну, хуева туча людей и так разочаровалась во мне, – истерично усмехается Юнги, чувствуя, как пиздецки сильно он хочет курить. – Хуева туча людей – долбоёбы, – замечает Чонгук. – Кто-то уверен, что это девушки виноваты в произошедшем пиздеце в Nth room. Кто-то считает, что весь ужас расизма проявляется в художнице из Индонезии, не написавшей в твиттере, что black lives matter. А кто-то действительно думает, что известный артист с большой аудиторией правда может не знать, отрывок чьей речи он вставляет в свою песню. Ты не виноват в том, что люди тупые. – Да, – вздыхает Юнги, поворачивая голову так, чтобы взглянуть в искрящиеся глаза Чонгука. – Но в итоге это я порвал контракт с агентством, а эти долбоёбы продолжают считать, что делают благие вещи, бездумно строча всякую хуйню в Интернете. Чонгук молчит. Он долго и тяжело смотрит Юнги прямо в глаза. Чонгук выглядит уставшим, и, наверное, он совершенно не знает, что сказать и как утешить. Он пытается улыбнуться, а потом говорит: – Ну, по крайней мере, ты не такой долбоёб. И я не такой долбоёб. Так что можно сказать, что это успех. – Нет, – жалко отрезает Юнги. – Никакой это, блять, не успех. Этого недостаточно, Чонгук. Этого нихуя недостаточно.

***

Юнги следит за тем, как Чонгук заклеивает готовую татуировку специальной прозрачной плёнкой, и чувствует себя немного странно. Конечно, Юнги ощущает облегчение, потому что хоть набивать татуировку и не было прямо-таки больно, но всё равно довольно неприятно. Но также он смотрит на чужие пальцы (пальцы на правой руке Чонгука также покрыты рисунками) и думает, что неужели, это всё? И Юнги отчаянно хочет как-нибудь задержать этот беспощадно ускользающий момент, но уже в следующее мгновение Юнги протягивает Чонгуку деньги, а чуть позже – потеряно наблюдает, как Чонгук же всё убирает, объясняя тихим сегодня клиентов больше не будет. И Юнги чувствует, как у него пересыхает в горле. И он едва ли не говорит Чонгуку, что хочет набить ещё одну татуировку, но потом Чонгук произносит слишком поспешно, будто бы боясь так и не решится сказать это вовсе: – Ты не хочешь поужинать? Уверен, ты проголодался. И Юнги выдыхает, потому что на самом деле он не хочет больше ничего себе набивать (ну, по крайней мере пока), улыбается и с энтузиазмом кивает: – Да, – а затем смотрит в чужие искрящиеся глаза и добавляет: – С удовольствием.

////

Юнги читает сообщения от Хосока. Хосок пишет, что Юнги – ёбанный мудак, и что о нём, блять, беспокоятся. И что если Хосок придёт завтра, а Юнги снова не откроет дверь, то Хосок просто взломает её и убьёт самого Юнги. Юнги хмыкает, пишет: «Я открою». А Хосок моментально отвечает гневным «блять, а раньше написать никак не мог? Пошёл нахуй». Но уже буквально в следующих сообщениях Хосок спрашивает, как он, всё ли с ним нормально, как Юнги питался всё это время и не надо ли что-нибудь купить. Юнги просто нажимает на «вызов» и пытается хотя бы на половину быть таким же хорошим другом, как и Хосок.

///

Юнги замечает капли крови под прозрачной плёнкой и пугается. Он встаёт с дивана, бежит в ванную, включает свет и становится перед зеркалом. Он внимательно рассматривает свою татуировку, в ужасе замечает ярко-алые капли крови. В его голове начинает мелькать тысяча вариантов, которые заканчиваются либо неизлечимой болезнью, либо смертью.

[18:08] Чонгук, у меня тут кровь течёт из кожи. Я надеюсь, это нормально. Это нормально же, да? Чонгук Чонгук! [18:15] Чонгук!

Юнги с такой силой закусывает нижнюю губу, что из неё тоже начинает течь кровь. Юнги в страхе размыкает губы, тыльной стороной ладони утирает ярко-алые капли и в упор смотрит на телефон, будто бы это заставит Чонгука ответить быстрее. Умом Юнги понимает, что Чонгук на работе. Что он, возможно, занят. Но, боже, что, если Юнги умирает? И Юнги начинает уже забивать в поисковую строку течет кровь из татуировки, нормально ли это?, как его телефон вибрирует, оповещая о новом сообщении. [18:21] Прости, разбирался с клиенткой Как ты себя чувствуешь? Можешь прислать фотографию? Юнги шумно выдыхает, чувствуя, как моментально часть тревоги улетучивается, потому что ему ответил Чонгук. И сейчас Чонгук, конечно же, напишет, что Юнги зря волнуется; что с ним всё нормально; что ему нечего бояться; что всё хорошо и замечательно. Юнги фотографирует свои рёбра в зеркале, отсылает получившийся кадр Чонгуку и, затаив дыхание, ждёт ответа. [18:25] Кровотечение более сильное, чем я ожидал Можешь написать свой адрес? Я приеду, посмотрю? – Чего блять? – восклицает Юнги. Ему резко становится холодно, он смотрит на своё отражение, на свою татуировку и на капли крови, которые сдерживает плёнка. В его голове красным горит я умираю и знал же, что это плохая идея. Юнги дрожащими пальцами печатает адрес, в отчаянии выдыхает и надеется, что Чонгук хотя бы приедет быстро.

***

Чонгук даже толком не успевает нажать на звонок, как Юнги открывает дверь. Юнги всё это время не находил себе место, ходил по квартире, возвращался к зеркалу, задирал футболку и смотрел на татуировку. Он выглядит бледным и испуганным, и Юнги замечает вину в чужих глазах, но игнорирует это, а лишь берёт края одежды и собирается уже потянуть вверх, но Чонгук кладёт свою руку на ладонь Юнги и останавливает его: – В этом нет необходимости. – Что? – непонимающе выдыхает Юнги. – Но… Ты же говорил… Тебе там посмотреть надо, нет? Ты писал… – Я соврал, – просто отвечает Чонгук, продолжая стоять в проходе и выглядя чертовски виноватым. Юнги отчётливо может видеть сожаление на чужом лице. Чонгук вздыхает и начинает объяснять: – Я же говорил тебе, что мелкие кровотечения – это нормально. И ты тогда ещё кивнул и сказал, что всё понял. – Но почему ты тогда здесь? – хмурится Юнги, чувствуя одновременно и злость, и облегчение и такое сильное, блять, непонимание. – Я хотел увидеть тебя.

***

– То есть, – Юнги перебирает волосы на затылке и выглядит уставшим. Они сидят на кухне, и Юнги ждёт, когда закипит чайник, чтобы налить Чонгуку кофе. – Ты соврал мне о том, что у меня всё хуёво… – Чисто технически, я не говорил тебе, что всё хуёво, – перебивает и пытается защититься Чонгук. Но Юнги лишь поджимает губы, и Чонгук замолкает. – Так вот, ты соврал мне, заставил меня переживать. Я был готов уже звонить Хосоку и диктовать завещание. И всё это для того, чтобы увидеться со мной? Ты мог просто написать! – Я не был уверен, что ты согласишься, – Чонгук отводит взгляд в сторону. – Мне нужна была какая-нибудь достаточно убедительная причина. – Ты – и так достаточно убедительная причина, Чонгук. Юнги замирает, сам не ожидая от себя того, что он скажет такое. Чонгук поднимает на него искрящиеся глаза и широко улыбается. Но в следующее мгновение счастливая улыбка превращается в довольную и игривую ухмылку: – Правда? Я рад, Юнги-а. – Боже, блять, просто заткнись, – Юнги отворачивается (чайник спасительно закипел), начинает стучать дверцами шкафчиков, наливает кипяток в две кружки и старательно избегает чужого взгляда. Но не избегает чужой руки, сжимающей его.

///

Они лежат на диване, их ноги переплетены, Чонгук перебирает волосы Юнги, и это немного щекотно, но так чертовски приятно, что Юнги просто от удовольствия прикрывает глаза и льнёт к чужим прикосновениям. – Что ты будешь делать дальше? – Чонгук говорит тихо и осторожно, и Юнги чувствует чужое дыхание на своей коже. Он молчит, потому что он действительно не знает, что можно на это ответить. Юнги так много думал о том, что будет дальше, но всё, к чему он приходил, – это к необъяснимому ужасу, сковывающему всё его существо. – Честно? – всё же выдыхает Юнги, только чтобы ответить хоть что-нибудь. – Вообще не ебу. – Что насчёт музыки? Ты же не можешь без неё. – А ты вроде должен знать о том, что я расторгнул контракт со своей компанией, – выходит немного грубо и довольно раздражённо. – Я не про компанию. Можешь просто заново начать выкладывать песни на SoundCloud, – не сдаётся Чонгук. А Юнги лишь рассержено хмурится: – И снова читать о том, какой я уёбок? – Я буду блокировать всех, кто будет писать такое, Юнги. И Юнги запрокидывает голову и немного истерично смеётся, потому что не всё так просто. И, оказывается, Юнги говорит это вслух, потому что Чонгук отвечает: – Это ты усложняешь. Ты и так сидишь и читаешь о себе всё это дерьмо. Так какая разница, будешь ли ты читать комментарии про свои старые песни или новые? По крайней мере ты будешь честен с самим собой. Юнги резко садится, испытующе смотрит на Чонгука. Чонгук же обеспокоенно смотрит на него и протягивает руку вперёд, чтобы успокаивающе провести по чужим костяшкам. Юнги мотает головой, отгоняя назойливые мысли. Он кусает нижнюю губу, потому что это всё так чертовски сложно. И Юнги нервно выдыхает и спрашивает, потому что мнение Чонгука для него действительно важно. – Ты правда хочешь, чтобы я продолжил писать музыку? – Правда, – Чонгук тоже садится и нежно кладёт ладони на щёки Юнги, притягивая его ближе. Чонгук трепетно касается чужих скул и смотрит так, что у Юнги всё скручивает в животе и сердце бешено-громко стучит где-то между рёбрами. – Твоя музыка – потрясающая. Ты – потрясающий. И я знаю, как для тебя это важно. И я знаю, что ты просто не можешь без этого. Если ты на самом деле не хочешь больше создавать музыку, то это нормально. Я поддержу любое твоё решение и начинание. Но не думай, что я не знаю о том, что ты пишешь песни. – Ты знаешь? – испуганно-удивлённо выдыхает Юнги, и Чонгук тихо смеётся: – Нет, но подозревал. А теперь ты всего лишь подтвердил мои догадки, – и Юнги не успевает возмутиться, потому что Чонгук наклоняется ближе и оставляет короткий поцелуй на его губах. – Я хочу, чтобы ты был счастлив, Юнги-а. И музыка делает тебя счастливым. Не хочешь записывать свои песни, можешь устроиться продюсером. Или можешь стать вообще кем угодно, просто не скрывай от себя самого своё желание создавать музыку. Ты можешь писать её и ни с кем больше не делиться. Ну, кроме меня, – улыбается Чонгук и целует Юнги ещё раз. Так нежно и с такой заботой, что Юнги немножко тает и немножко умирает. Чонгук встаёт с кровати, говорит, что приготовит им ужин, и даёт Юнги время подумать и даёт Юнги возможность решить всё самому. И Юнги до сих пор не знает, что ему делать. И он не знает, что будет дальше. И ему так чертовски страшно. И в голове крутится сотня тысяч предательских а что, если. И Юнги думает, что он может не справиться. Что он может не найти в себе силы. Что только сама мысль об этом приводит его в такой дикий ужас, что Юнги не может даже дышать. Но где-то там в него верит Чонгук. И возможно, только возможно, это достаточно.

Юнги нервно выдыхает, трёт вспотевшие ладони о бёдра, усмехается, потому что Юнги свихнулся. Но Юнги берёт телефон, заходит в свой аккаунт в твиттере и набирает лишь: И всё-таки первая версия песни была лучше.