Кто-то, кого ты любишь

Слёзы щиплют глаза, губы дрожат, земля трескается под ногами. Он устал. Ему одиноко, больно и страшно. Страшно среди этих каменных статуй, что зовутся обществом. Ему так не хватает тепла. Тепла, которое уже несколько месяцев находится на другом конце света. Чонин не может спрятаться от этой пустоты в чужих объятьях. Он так скучает. С каждым днём ему всё страшнее и страшнее. Парню кажется, что он сходит с ума. Еще чуть-чуть, и он упадет на мокрый асфальт, а его тело растопчет бесчувственная толпа. Когда-то, еще весной, когда цвела раскидистая вишня, у него было, где прятаться. Его окружали тепло и забота. Его укрывали теплым пледом, ложились рядом и перебирали пальцами волосы. Его целовали со всей нежностью, обнимали долго-долго, крепко-крепко. И объятья пахли малиной. Он скучает. Скучает, как скучают дети по маме во время долгой разлуки. И даже видео-звонки не спасают. Чонин видит Чана каждый день, улыбается не переставая, увлеченно слушая рассказы старшего. А потом, через часы непрерывных разговоров, желая любимому спокойной ночи и ловя ладошкой воздушный поцелуй, он зачеркивает прошедший день в небольшом календаре. Залезает под белоснежное одеяло и засыпает, уткнувшись носом в подушку, на которой обычно спало его малиновое счастье. Но сегодня, когда на улицах пахло сыростью, в воздухе витала тоска, а на автобусной остановке толпились люди, стало невыносимо. В этом бесцветном мире с людьми, глаза которых потеряли цвет, Чонину нет места. Сегодня Чонин не выдержал. Сегодня его надежда поменять что-то в людях разбилась хрустальной вазой о серый бетон. — Ты что, веришь в любовь? Ну ты и идиот. Любовь — это игра. Смирись уже с тем, что все люди гребанные лицемеры. Больно. Хотелось взорваться, закричать о том, что это они сами превратили мир в серую кашу. Такую вязкую и невкусную, так еще и с комочками. Улыбки стали фальшивыми, сострадание превратилось в пустые слова, поддержка растворилась в атмосфере. Не осталось ничего, за что людей называли бы людьми. В этом мире все стали актерами дешёвого театра. Красивые куклы, не более. Дрожащими руками Чонин поворачивает ключ в замочной скважине, буквально вваливается в прихожую, глотая очередной всхлип. Ян сдерживает слёзы, кусает губы и пытается выровнять дыхание. Ноутбук включается слишком долго. Синий экран загрузки раздражает, хочется со всей дури ударить по гаджету, чтобы тот работал быстрее. Но Ян сдерживает гневный порыв. Он на ватных ногах подходит к шкафу, достает оттуда одно из оставленных Крисом худи. Надевает его поверх своей рубашки, кутается в чужую вещь, пытаясь хоть как-то заполнить пустоту внутри. Гудки видео-вызова режут слух. Пусть он ответит. Пусть будет рядом. Чонин боится плакать в одиночестве. Гудки обрываются, из динамика слышится шуршание и тихая ругань на английском. Чан растрёпанный, запыхавшийся, с губкой для посуды в руке и кухонным полотенцем на плече. Новый всхлип теряется где-то на губах. Холодных, потрескавшихся на ветру. — Привет, солнце, — Крис улыбается, свободной рукой убирая чёлку с глаз. — Слушай, подожди минуту я отнесу это на кухню, я просто посуду... — он запинается, внимательно всматриваясь в раскрасневшееся лицо младшего, — мыл... Чонин, почему ты плачешь? Ян судорожно вдыхает, слёзы ручьями бегут по щекам. Он вытирает их рукавом цветастого худи и на одном дыхании, не отрывая глаз от Кристофера, выдает: — Чан, я так больше не могу. Я ненавижу города, в которых нас нет. Ненавижу людей, у которых вместо сердца каменные скалы. Ненавижу яд, который они пускают мне под кожу. Я им верил, Чан. Верил... Забери меня. Пожалуйста, забери. Пожалуйста, спрячь меня. Мне холодно, так холодно. Я ненавижу, ненавижу, ненавижу... Забери меня, забери... Чонин тараторит, не останавливаясь даже для того, чтобы сделать хотя бы маленький вдох. Парень обнимает себя руками, стараясь унять дрожь во всем теле. Он всхлипывает, кусает губы, снова и снова просит Чана забрать его, спрятать, согреть. Злость в его голосе сменяется отчаяньем, а затем снова возвращается, вызывая головную боль. Солёная вода жжет щёки, сердце пропускает удары, сбиваясь с прежнего ритма. Крис отчаянно пытается вставить хоть слово в монолог младшего, хоть как-то его успокоить. У Чана сердце разрывается, вот-вот даст заднюю и остановится. Он в чертовой Австралии уже черт знает какой месяц, за тысячи километров от своего такого маленького, невинного и нежного солнца. Чан тоже скучал, постоянно говорил об этом Чонину и посылал ему воздушные поцелуи через камеру. Предлагал мысленно подержаться за руки, пытаясь максимально приблизить их видео-разговоры к реальности. Он ненавидел себя за то, что его Чонин сейчас один в их квартире, плачет, сидя в его кофте перед ноутбуком. Чан готов уже сейчас бежать заказывать билеты на ближайший самолет до Сеула. Вот только командировка не позволяет. Эта грёбанная работа держит своими цепкими лапами, пригвождая парня к стулу. Всхлипы затихают, Чонин облизывает искусанные губы, рвано дышит, иногда вздрагивая. Смотрит покрасневшими глазами на виноватое и потерянное лицо Чана. Парень по ту сторону экрана нервно сжимает руку в кулак, заставляя вены выступить на тыльной стороне ладони. Чонин так любит эти руки. Руки, что крепко прижимали к сердцу, зарывались в его волосах и гладили по голове. Ян нервно хихикает, вспоминая прикосновения Чана. — Солнце, — тихо зовет Крис. Его голос розовой дымкой затягивает сознание, а затем отдается эхом в скулящем сердце. В горле встает ком, Чонин громко сглатывает, снова истерично всхлипывая, — потерпи ещё несколько дней. Я скоро вернусь, слышишь? И больше никогда тебя не оставлю. Обещаю. Чонин шмыгает носом, с надеждой смотрит на Чана, быстро кивая. Показывает, что верит. Чонин думает, что слабый. Но Чан не знает человека, который был бы сильней Ян Чонина. Младший терпел настолько сильное давление, боролся с одиночеством, вновь и вновь переступая через себя. Пытался хоть как-то изменить этот серый мир в лучшую сторону. Но, чтобы изменить мир, нужно изменить людей. А люди не меняются. Чан что-то говорит, успокаивая и убаюкивая. Чонин перебирается на их кровать, обнимает чановскую подушку и слегка прикрывает глаза. Ноутбук стоит на прикроватной тумбочке, свет от ночника мягко ласкает стены и потолок комнаты. — Останься, — тихо просит Чонин, завороженно смотря на Чана. Тот нежно улыбается, кивает и наконец откладывает дурацкую губку в сторону. Кристофер внимательно наблюдает за сонным Чонином и начинает тихо напевать незатейливую колыбельную. «В белом сне, в белом сне, Как оттаявшие льдинки, По реке любви кувшинки, От тебя плывут ко мне, От тебя плывут ко мне. В синем сне, в синем сне От порога до порога, По тропе любви дорога От тебя бежит ко мне, От тебя бежит ко мне...»

***

Стук. Негромкий, ненавязчивый. Такой размеренный стук в дверь, будто стучавший никуда не спешит. Чонин открывает немного опухшие от слез глаза. Где-то над ухом слышится размеренное дыхание. Ян приподнимается на постели. Всё там же, на прикроватной тумбочке, стоит ноутбук. А на его экране Чан. Парень уснул прямо на рабочем столе, устроившись головой на сложенных локтях, как на подушке. Ян аккуратно проводит пальцами по монитору, очерчивая контур лица Кристофера. Парень встаёт с кровати и плетется в прихожую. Чонину не страшно. Со стороны может показаться, что он пуст. Как все люди, которых он боялся. Но Ян чувствовал усталость и лёгкий интерес. Кого принесло в такую рань. На наручных часах было только пять утра. Парень заглядывает в дверной глазок и видит на лестничной площадке смутно знакомое лицо, усыпанное веснушками. Парень за дверью, видимо, понял, что Чонин стоит у порога, и перестал стучать. И теперь лишь терпеливо ждал, когда ему откроют. Ян зажмурился, пытаясь вспомнить, кто же это. Когда-то, еще зимой, когда холодным ветром уносились вдаль снежинки, этот парень тоже стоял на пороге их квартиры. Со стопкой документов и вкусным малиновым тортом в руках. Они с Чаном еще долго что-то обсуждали на кухне, а Чонин сидел в гостиной и тихо напевал себе под нос незатейливую песню про розы. Кажется, парня за дверью зовут Феликс. А еще раньше у него был другой цвет волос. — Здравствуйте, — роняет Чонин, открывая парню дверь. — Привет, — отвечает Феликс и затем, без лишних слов, протягивает Яну плетеную корзинку. Парень аккуратно забирает её из рук старшего и вопросительно смотрит на брюнета. Феликсу кажется, что перед ним не взрослый парень, а ребенок. Самый настоящий мальчишка лет пяти, который только-только начинает пробовать этот мир на вкус. А вкус у этого мира такой же, как у скисшего молока. Такой, что язык щиплет и горло жжет. — Это тебе попросили передать, — кивает Ли на корзинку. Ян переводит взгляд с корзины на Феликса и обратно. В корзинке что-то шевелится. Чонин немного растерянно смотрит на укрывающую её содержимое ткань. Феликс хмыкает себе под нос. — Через порог вещи вообще-то передавать нельзя, но уже поздно об этом вспоминать, — брюнет с легкой усмешкой смотрит на растерянного и всё ещё сонного Чонина. — Кто... Кто это передал? — спрашивает Ян у уже собирающегося уходить Ликса. Тот снова хмыкает, а затем заходит за порог квартиры и ерошит карамельные волосы младшего. — Кто-то, кого ты любишь, — подмигивает он, разворачивается и, закрыв за собой двери, теряется в эхо подъезда. Ян стоит, глупо хлопая глазами и потеряно смотря на закрывшуюся дверь. В корзинке снова что-то ёрзает, и из-под белой ткани показывается чей-то любопытный черный нос. Парень аккуратно приподнимает краешек ткани, и из корзинки вылазит кроличья мордочка. Животное смешно дергает ушками и тихо фыркает. Чонин смеется колокольчиком и аккуратно касается кроличьего носика своим.

***

— Нравится? — Очень. Чонин сидит на кровати, сложив ноги в позе лотоса. Он всё ещё в цветастом худи Чана, которое пахнет малиной и чужим одеколоном. Новоиспеченный питомец, разомлев под тёплыми ладонями Яна, что нежно гладят его, спит, удобно устроившись на руках парня. — Я вернусь как можно скорее. Скажу директору, что вынужден уехать раньше. Не могу больше оставлять тебя одного, — Чан хмурится, фыркая точно так же, как кролик на руках у Чонина. — Чан-и, тебя ведь могут уволить, — тихо тянет Ян, опуская глаза. — Пусть увольняют. Я так злюсь на себя. Нужно было взять тебя с собой, а я, такой дурак, оставил тебя там одного. Прости меня, — Кристофер виновато смотрит на парня. — Всё в порядке. Ты не должен извиняться, — Чонин улыбается уголками губ и заправляет прядь волос за ухо. Кролик у него на коленях недовольно урчит, привлекая к своей персоне внимание. Ян возвращает ладошку животному на макушку и нежно чешет того за ухом. — Только не делай ничего глупого, пожалуйста. Не хочу, чтобы тебе было ещё больнее, — Крис с надеждой, болью и волнением смотрит зелёными изумрудами глаз на Чонина. Когда-то осенью, когда желтые опавшие листья кленов застилали ковром тротуары, Чонин делал себе больно. Специально причинял себе вред, пытаясь раскрасить серую панораму яркой красной краской. Тогда пищу заменяли лекарства, а в глазах горели мосты и надежды. Сейчас Чан смотрит на него, нервно постукивая пальцами по столешнице. Он знает, что грань между его Чонином и Чонином общества тоньше лезвия ножа. Ян кивает и отводит взгляд в сторону. Он тоже помнит. Помнит ту осень, помнит холодную и ноющую боль на руках. И забыть не сможет. О ней услужливо напомнят уродливые, зацелованные Чаном шрамы на запястьях. — Я люблю тебя, — говорит Чан, расслабляя напряженные плечи. — Я тоже тебя люблю, — отвечает Чонин, пытаясь не захлебнуться в малиновом запахе и тоске по Чану.

***

Чан стоит перед входной дверью собственной квартиры и материт всё, на чем свет стоит. В первую очередь — самого себя. Перед его глазами ясно стоит момент, когда он махнул рукой на лежащую на тумбе связку ключей и оставил их дома. Теперь жалеть об этом поздно. Сюрприза не будет, придется будить Чонина, чтобы тот открыл ему дверь. Ну, или лезть в окно. Хотя лезть в окно шестого этажа — так себе идея. Особенно в пол четвертого утра. Парень вздыхает и устало потирает виски. Ладно. Придётся будить Яна. Крис заносит руку, чтобы постучать, но дверь открывается и перед ним тут же появляется сонное, немного удивленное и до жути счастливое лицо Чонина. В голубых глазах весь спектр эмоций и полная палитра чувств. В голубых глазах любовь вперемешку с болью, радость в комплекте с грустью и облегчение. Губы младшего дрожат, он смеется и за руку затягивает Криса в квартиру. А затем сильно-сильно обнимает, цепляясь руками за чужую джинсовку. Ян прячет смех, слёзы и страх, утыкаясь Чану в плечо. Он в буквальном смысле воет, отдавая всё, что накопилось в душе, в окружающее пространство. У Чана глаза на мокром месте, он улыбается и ещё крепче прижимает к себе парня. Иногда, чтобы спасти человека, его достаточно просто обнять. Порывисто, крепко, долго или коротко. Прижать к себе, мягко проведя ладонью по чужой спине. Показать, что ты рядом. Что ты здесь. Люди, в большинстве своем, говорят о себе как о товаре. Они красиво подают себя обществу таких же любителей заумных слов. Каждый ведь хочет показать себя с лучшей стороны. Выделить себя кислотно-желтым цветом. Чан знает, что Чонин видит мир за пределами их квартиры серым. Таким блеклым-блеклым. Но сам Крис видит мир ядерно-желтым. Знаете, обычно текстовыделители такого цвета делают. Потом тетради как раскраски и на обратной стороне цвет пропечатывается. Чан видит, как люди закрашивают себя этими самыми маркерами, пытаясь выделиться. А выделяться уже негде. Весь мир и без них ярко-жёлтый. Он и сам, пытается разукрасить себя этим жёлтым цветом, надеясь, что в его руках он превратится в какой-нибудь синий. Они с Чонином похожи. Они видят мир однородной массой, но разных цветов. Чан видит их частью этой самой массы. Частью, которая пытается хоть как-то избавится от мерзкого желтого цвета. А Чонин, Чонин видит их малиновыми пятнами на сером полотне выцветшей скатерти. Долго-долго. Приторно долго длятся их малиновые объятья, которые плавно перетекают в тягучий и такой же долгий поцелуй. Они забивают на всё вокруг. На дверь квартиры, что сейчас раскрыта на распашку. На дождь, который со всей дури бьёт по окнам. Полумрак квартиры баюкает их не хуже чарующих колыбельных в исполнении Чана. Где-то в глубине, легко трепеща крылышками, поднимается стайка бабочек. Они кружат в незамысловатом танце и щекочут усиками переплетения нитей души. Мысли про других людей, проблемы серо-жёлтого мира, старые раны и высохшие слёзы распадаются на атомы и сгорают синим пламенем зажигалки в кармане потёртой джинсовки. Сейчас, когда они вдвоём, когда малиновый запах розоватой пеленой застилает глаза, думать не хочется. Сейчас важней всего чужое родное тепло, тихие вздохи и мягкие прикосновения. Сейчас в голове эхо подъезда и гул пустоты. Дверь закрыта на два замка, чемодан брошен в прихожей. Серо-жёлтый мир потерян между двух сознаний, разорван на части поцелуями в шею. Укусы на ключицах, блуждающие по широкой спине руки. Разряды электричества между телами, обжигающее дыхание, скомканные простыни. Чонину всё равно на серый мир, фарфоровых людей и холод лезвия на запястьях. Он поглощён малиновым запахом, зелёными глазами и чужими сильными руками. Чан давно забил на кислотный яд жёлтой реальности. Чан все отдает человеку, которого любит. Чан ради него готов выводить жёлтый цвет белизной и раскрашивать серый холст малиновым вареньем. Сейчас серо-жёлтый мир — это ничто. Серо-жёлтый мир — это пустота, звенящая одиночеством. На него всем всё равно. Он одиноким изгоем блуждает между планет и не находит себе места. Его бросили, унизили. Про него забыли. Оставили гнить в канаве, рыдать косым дождём и резать, резать, резать свои руки в попытках выделить своё существование в малиновой вселенной двух до безумия влюблённых друг в друга парней.