Под стальными дождями

      Жизнь продолжалась, война — тоже. Сопротивление противника постепенно сходило на нет. Обескровленные, голодные и обессиленные, они сдавались в плен почти без боя.       Батальон майора Эккерстрёма в составе дивизии захватывал всё новые города и поселения. Йоханнес отдавал приказы, выполнял распоряжения штаба, ел, пил как будто на автомате. Он более не чувствовал палящего французского солнца, не слышал весёлых песен солдат, разносившихся над развалинами очередного взятого города, не боялся осколков, свистевших над головой во время штурма. Серый мир померк ещё больше и окутался пеплом. Вечера он проводил за работой, не давая себе ни минуты свободного времени, а когда виски уже начинало сдавливать, ложился на койку и пытался скорее уснуть. Если это не получалось, Йоханнес сжимал левое запястье изо всех сил, так, что металлический ремешок часов вгрызался в кожу, оставляя на ней красные ссадины. Иногда низ живота сводила страшная судорога, что едва удавалось сдержать стон. Напряжение импульсами разлеталось по телу, вызывая невероятный дискомфорт.       Днём же он являл собой истинного командира, лицо доблести, отваги и уверенности. Таким его должны были видеть все: несломленным, непоколебимым, сильным.       Шестого июня автомобильная колонна двигалась в сторону города Лион. Марш растянулся на несколько километров. Сквозь рёв моторов до майора донеслись посторонние звуки. «Авиация», — сразу понял он. Согласно правилам, колонна начала рассредотачиваться, пытаясь укрыться от воздушной угрозы, артиллерийские орудия встали на изготовку, готовясь нанести ответный удар. Самолёты противника начали снижаться, сбрасывая бомбы, одна из которых угодила в автомобиль, на котором передвигался командир батальона.       Оглушительный взрыв и вихрь осколков различной величины поглотил всё вокруг. Последнее, что услышал майор Эккерстрём, был его собственный жуткий хрип.       Сознание ослепительными вспышками посещало разбитую голову Йоханнеса. Яркое солнце и чьё- то белое лицо совсем рядом. Красная пелена перед глазами. Темнота и стоны агонии где-то слева. Голоса, голоса. И боль. Нестерпимая головная боль, которую не унять. Она раскалённым прутом прожигала насквозь виски, усиливая чувства в сто крат. Майор открыл глаза, перед ними предстал серый потолок, всё вокруг плыло. Он с трудом пошевелил рукой, затем остальными конечностями — всё было на своих местах. Открыв рот, Эккерстрём смог издать только какой-то странный свистящий звук, губы пересохли, а связки совсем не хотели слушаться. Он попытался приподнять голову с подушки, но резкая боль обухом топора отправила его в небытие.       Йоханнеса привели в чувство тёплые руки, гладившие его по лицу. — Фройлен Вейберкопф, майор уже должен был прийти в себя, как закончите перевязку, проследите за ним. — Слушаюсь, герр майор. — Голос медсестры прозвучал совсем близко.        Немецкий Йоханнес знал ещё с юных лет, что сослужило ему неплохую службу. Способность к быстрому изучению иностранных языков, несомненно, была его сильной стороной. Он осторожно повернул голову, и его затошнило. — Вот, выпейте воды, герр майор. Тише, тише. — Почти шепотом произнесла медсестра. Затем она помогла ему надеть очки. С трудом сфокусировав взгляд, Йоханнес посмотрел на девушку. Молодая, с копной пышных рыжих волос, зеленоватыми глазами и тяжелыми веками, придававшими ей немного усталый вид. Она тихо проговорила: — Вы находитесь в госпитале города Кёльн. У вас было сильное осколочное ранение головы и контузия. Первое время вам будет сложно говорить, возможны проблемы со зрением, тошнота и кровотечения. Но не волнуйтесь, мы поставим вас на ноги. — Она тепло улыбнулась, глядя прямо в серые глаза майора. — Сколько? — С трудом выдавил из себя Йоханнес. — Вы здесь уже около двух недель, плюс ещё несколько дней вас доставляли с передовой. — Маленькие руки торопливо поправили одеяло и стащили с носа очки. — Вам нужно отдохнуть, попытайтесь поспать, а позже я приду, и мы попробуем поесть.       К вечеру тошнота не прошла, и майор смог проглотить только какие-то лекарства и успокаивающий травяной настой. В таком режиме прошла ещё неделя: перевязки, лекарства, и снова по кругу.       Анна, так звали медсестру, как могла старалась облегчить его пребывание в лечебнице. Она всегда была приветлива с майором, при виде которого, лицо её покрывалось розоватым румянцем. Однажды ночью Йоханнес проснулся и обнаружил её, дремавшей сидя на стуле, рядом с его койкой. Он был очень удивлён и одновременно расстроен, так как начал понимать, что молодая медсестра испытывает к нему излишнюю привязанность. Майор был безмерно благодарен за заботу, но скованное льдом сердце вряд ли смогло бы ответить ей взаимностью.       По утрам Анна приносила газеты и новости с фронта, которые удавалось узнать. Войска расползались по всей Европе, практически не встречая сопротивления. Солдаты складывали оружие, подчиняясь своей участи, безо всякой надежды на спасение. Капитуляция противника была делом уже решённым, оставалось только провести всё в официальном порядке.       Вечерами, когда жара спадала, Йоханнес выходил во двор госпиталя и сидел на скамейке, вглядываясь в закатное небо. Багровые полосы напоминали ему зарево боевых будней.       Заканчивалась эпоха, бывшая для кого-то целой жизнью. Теперь всё должно быть по-другому, по-новому, только возможно ли это? Можно ли просто жить дальше с грузом пройденного на плечах? Можно ли перестать вздрагивать от каждого громкого звука? Окончательно смыть кровь с рук? Забыть лица павших товарищей?       Иногда Анна присоединялась к его бдениям, тихо устраиваясь рядом. Она не спрашивала о прошлом и не размышляла о будущем: «Что проку говорить о том, чего уже не изменить, и о том, чего может никогда не случиться?». Беседы с ней носили легкий эмоциональный характер, раскрывая острый живой ум и доброе сердце девушки. Йоханнес находил в них успокоение, и на время отвлекался от мрачных мыслей.        Состояние здоровья постепенно улучшалось, что не могло не радовать, потому что атмосфера лазарета и долгое бездействие давили на Эккерстрёма. Он разговаривал с начальником госпиталя, и тот уверил его в скорейшей выписке. Хорошие новости на этом не закончились, ибо стало известно о безоговорочной капитуляции союзных войск, что означало полное завершение долгой и страшной войны. Казалось, что солнце стало светить ещё ярче, отражаясь в искренних улыбках, звуки стали громче, краски — сочнее. Надежды на светлое будущее и жаркие поздравления звучали там и тут, преисполняя людские сердца радостью и легкостью. Через пару дней после этого, Йоханнес получил письмо из штаба командования.       «…Искренне надеемся на Ваше пребывание в добром здравии. Поздравляем Вас с присуждением ордена за заслуги перед Отечеством первой степени и присвоением Вам звания подполковника».       Красные капли, упавшие на страницу, не дали закончить чтение. Носовое кровотечение не особо удивило Йоханнеса. Оно открывалось почти каждый раз, когда организм выходил из состояния покоя и равновесия. Прижав к лицу платок и встряхнув письмо, он продолжил: «… Вы возвращаетесь на Родину, в Карлстад и вступаете в должность начальника управления по контролю за чистотой расы. Прилагаем некоторые бумаги для ознакомления…».       Национальная политика никогда не приходилась Эккерстрёму по душе, но создание таких организаций и ведомств были одним из неизбежных последствий завоевательных войн. Победители пишут историю, они же и решают судьбу проигравших.       Йоханнес начал готовиться к отъезду. Третьего июля, самолетом, он планировал добраться до Стокгольма, а дальше — поездом в Карлстад, где его ждала служебная квартира, должность и, так называемая, мирная жизнь.       Узнав о его выписке, Анна заметно поникла. Нельзя было сказать, что эта новость стала для неё неожиданностью, но явно выбила её из колеи. Она всеми силами пыталась подготовить себя к неминуемому расставанию.       Второе июля выдалось особо душным. Йоханнес, которому был противопоказан перегрев, целый день провёл в палате за чтением. Он ощущал легкую нервозность по поводу убытия, но старался не обращать на это внимания.       Потянуло сквозняком и живительным свежим дуновением. В помещение вошла Анна с кружкой в руках. — Это вам, герр подполковник, настой валерианы и мяты, для душевного спокойствия. — Спасибо, фройлен Анна, но, боюсь, с этим мне уже ничего не поможет. — Не говорите так, не хочу думать, что все мои старания были напрасны. — Конец фразы она практически прошептала.       Эккерстрём внимательно взглянул на девушку и увидел, что её глаза немного покраснели, отчего их зелёный цвет стал более насыщенным. — Что с вами? Вы чем- то расстроены, фройлен? — Ннет…нет, всё хорошо. — Голос дрогнул, она отвернулась и попыталась уйти, но Йоханнес успел схватить её за руку. От этого прикосновения Анна мелко задрожала, и по щекам покатились крупные слёзы. — Завтра вы уезжаете. — Вас расстраивает мой отъезд? — Йоханнес не знал, как ему следует себя повести, чтобы успокоить медсестру, при этом не ранив её нежного сердца, дав ложную надежду.       Ответом ему послужил горький всхлип. — Не надо слёз, милая Анна. — Он поднялся и прижал девушку к груди, поглаживая её по мягким, медного цвета, волосам.       Руки обвились вокруг его талии так осторожно, словно он был чем-то хрустальным, драгоценным. Майор, уже давно не ощущавший женского тепла и почти забывший об этом аспекте человеческой жизни, чувствовал себя немного смущённым. Следуя инстинкту, мужчина наклонился к Анне и поцеловал её в щеку, ощущая солёный привкус слёз на своих губах. Её лицо было так близко, что он мог разглядеть каждое светлое пятнышко веснушек на носу. «Нет, так нельзя!».       Йоханнес отстранился и тихо проговорил: — Прости меня за то, что не могу дать того, что тебе нужно. Ты так молода, умна и красива, что было бы преступлением с моей стороны воспользоваться этим моментом слабости. Завтра я уеду, а ты забудь меня, как сон, и не терзай себе душу. — Это мне нужно просить прощения, герр подполковник! Вообще не следовало приходить, но я лишь хотела поздравить вас с днём рождения.       Эккерстрём осёкся, а ведь и правда, сегодня ему исполнялось тридцать пять. Он не успел опомниться, как девушка выбежала из палаты.       Ночь не принесла покоя. Йоханнес лежал на своей койке, прислушиваясь к звукам с улицы. Треск цикад перебивали иногда гудение мотора подъезжающей машины и лай собак. Дремота постепенно сковывала его тело и сознание.       Он увидел Анну, только когда та подошла совсем близко. Размытый образ, словно тень, скользнул в свете Луны. Она осторожно легла рядом, положив голову на грудь подполковника. Эккерстрём почувствовал травянистый запах её волос и волнующее тепло тела. Он обнял девушку, сложив ладони поверх её руки.       Анна, не сумев перебороть себя, решила таким образом попрощаться с мужчиной, который так глубоко засел в сердце. Она сильнее прижалась к Йоханнесу, пытаясь запомнить каждое своё ощущение, его запах, стук сердца. Подполковник же не сомкнул глаз до утра, прислушиваясь к мерному дыханию медсестры.       Первые лучи солнца застали короткую сцену прощания: Анна легко поцеловала тонкие губы Йоханнеса, взглянула в самую глубину серых печальных глаз и спешно ушла, не оборачиваясь.       Бескрайние зелёные поля и кудрявые лиственные леса мелькали под блестящим крылом самолета, который уносил подполковника Эккерстрёма на север, в страну озёр и камней. Положив ногу на ногу он сидел в глубокой задумчивости, прокручивая часы Симона вокруг запястья.