Докатились...

      Как они докатились до такого? Сириус не может вспомнить момент, когда всё это началось. Он даже не может назвать год! А, может, конкретного момента и не было, а это иррациональное, ненормальное, пугающее напряжение возникло между ними задолго до того, как они оба поняли его причину? Может, ещё пару лет назад? Какой тогда курс закончил Гарри, пятый? Может, это началось ещё раньше? О, Мерлин! О, Господь!       Сириус до сих пор не может осмелиться на честность с самим собой. Он снова и снова поражается до глубины души, до самых её остатков, изуродованных и больных. Он пытается посмотреть на всё происходящее со стороны, дать своим действиям оценку и наконец ответить на одновременно простейший и сложнейший вопрос: «К чему это всё приведёт?». Чаще всего голосу разума удаётся достучаться до него по утрам, в тот момент, когда сознание медленно выныривает из блаженной дрёмы. Мысли сначала лениво ворочаются, оживая смутными образами и обрывками фраз. Затем они начинают тревожно зудеть, трещать в ушах и теснить в груди, а потом наваливаются на Сириуса ледяной лавиной, лишая возможности дышать. В такие моменты его накрывает настоящая паника.       Гарри. Га-арри…       Его вихрастая голова лежит у Сириуса на животе. Гарри такой умиротворённый во сне, такой счастливый, что на него хочется смотреть и смотреть часами, не отрываясь. На губах замерла улыбка, а дыхание ровное, неглубокое, щекочет кожу.       Вдох-выдох, вдох-выдох.       Сириус пытается повторять за ним, медленно втягивая воздух через ноздри и выдыхая через рот, словно следуя простейшей дыхательной практике. Получается плохо. Гарри и невдомёк, что сердце Сириуса выкручивает те ещё кульбиты в нескольких сантиметрах от его уха. Гарри видит приятный сон и тычется носом чуть выше пупка, в одну из татуировок, чернеющих на бледной коже его крёстного.       Кто же мог знать, что всё выйдет именно так…       Гарри снова ворочался всю ночь, что-то бормотал, не мог найти удобное положение. Наконец он улёгся поперёк кровати, крепко обняв скомканное одеяло, свешивая ноги с края и используя Сириуса в качестве подушки. И уснул. Уснул крепко, безмятежно, как спят только маленькие дети и старики.       Нет для Гарри ничего мягче поджарого пресса и сухих, шершавых рук. Август дождлив, на улице ветрено, а в доме прохладно, но Сириусу хорошо и без одеяла. За те долгие двенадцать лет он так намёрзся в своей каменной сырой клетке, что лишением одеяла его не напугать. Тем более Гарри тёплый, не такой и тяжёлый, да к тому же шёлковый на ощупь. Чем не лучшее одеяло на свете?       Сириус не может сдержаться, он проводит ладонью по мягким волосам, взъерошивая их ещё сильнее, зарывается пальцами в спутанные пряди, мягко расчёсывает по направлению к шее и скребёт ногтями кожу головы. Гарри вздыхает чуть глубже прежнего, дёргает плечом и улыбается шире. В уголках его губ затаивается что-то тёплое и хитрое, что хочется долго и горячо выцеловывать, а лицо приобретает загадочное выражение. Да, теперь он только притворяется, что спит, ему хочется узнать, что будет дальше. Как не поддаться на такое? И Сириус поддаётся, принимает условия игры. Он ведёт рукой ниже, щекочет кончиками пальцев его спину, обводит каждый позвонок, дотрагивается всей ладонью ниже лопаток, а затем возвращается, чтобы погладить по плечу. Гарри едва заметно поводит бёдрами, но не открывает глаз. Ему мало. И теперь ему ещё интереснее. Сириус хмыкает себе в усы, мол, ладно, и лениво ласкает его поясницу, не спускаясь ниже, а затем вновь скользит кончиками пальцев вверх, приятно сжимая шею, снова гладя по волосам и вызывая мурашки.       — Доброе утро, — шепчет он, довольно наблюдая за тем, как Гарри молчаливо признаёт своё поражение и расщуривает сначала один глаз, затем другой.       — Доброе у-у-утро, — недовольно отзывается тот, медленно всползая по скомканному одеялу выше, переворачиваясь и ложась щекой на подушку, нос к носу с Сириусом. — Если мне можно будет не вставать до обеда, то я отдам тебе мантию… На весь год.       Сириус удивлённо уставляется на него, в ярко-синих глазах вспыхивает огонёк интереса вперемешку с недоверием. Гарри отдаст ему мантию-невидимку? Хотя теперь Блэк и может выходить на улицу, не опасаясь быть отправленным в Азкабан, но эта вещица здоровски облегчила бы его жизнь, когда он останется в Блэк-хаусе один. Однако…       — Тебе нужнее. Поэтому придётся вставать… — полушёпотом выдыхает Сириус, а Гарри недовольно морщит нос, обхватывает крёстного поперёк груди, и трётся щекой о его плечо, словно ласковый щенок. Не возражает, только хочет растянуть приятные минуты и понежиться ещё немного.       Подушечкой указательного пальца Гарри касается финикийской буквы Самех под ключичной впадинкой у Сириуса, это знак истины и защиты благодаря этой истине. Он появился здесь, чтобы крёстный не сошёл с ума за долгие годы заключения. Палец скользит ниже, по чернильному полукругу алхимического символа единства, что «серебро в золото превращает и обратно». Он появился здесь, чтобы Сириус не потерял связь с семьёй и вернулся домой. Вернулся сюда, в Блэк-хаус (прежде ненавистный, а теперь ставший надёжным укрытием). Вернулся к Гарри. Тот дотрагивается до руны Ансуз, символа бога богов — Одина, что в карточных гаданиях обещает торжество истины над ложью. Она появилась здесь, чтобы Сириус был оправдан. Гарри касается руны Калк, символизирующей отмщение и очищение через адское пламя. Она появилась здесь, чтобы Сириус получил ещё один шанс, воздал по заслугам врагам и возродился для новой счастливой жизни, подобно Фениксу. Затаив дыхание, Гарри кладёт ладонь на самый низ живота, поверх руны Йор, означающей двойственность природы Блэка, его тёмную и светлую стороны, два его лица — одичавшего зверя и сильного волшебника, убийцы и невиновного человека, беспутного крёстного Гарри и его любовника. Она появилась здесь, чтобы всем несчастьям наступил конец и у них появился шанс на нормальное будущее. Конечно, если подобные отношения можно назвать нормальными.       Здесь Сириус не выдерживает, он перехватывает запястье Гарри и с предостережением заглядывает в зелёные глаза с расширенными зрачками. Тот поднимает брови, мол, что же ты такой скучный?       — Не шали. Разбудишь зверя, покусает, — ворчливо говорит Блэк, не давая тому продолжить приставания. Всего полночи прошло, а парню всё мало.       Гарри смеётся, отмахиваясь, но руки больше не распускает. Напустив на себя обиженный вид, он поднимается с постели и, даже не собираясь одеваться, выскальзывает в коридор по направлению к ванной. Бедные родственнички на портретах, такого они ещё не видели. Как бы эти пыльные обитатели картин не сдали их гостям при удобном случае. Гости! Сегодня возвращается Люпин, и он обещал заглянуть в Блэк-хаус со своим семейством. Как Сириус мог забыть?       Кричер ворчит, как и полагается старому слуге, и Блэк только недовольно морщится, не делая замечаний. Главное, что завтрак на столе. Сириус не может найти чистую рубашку, поэтому заглядывает на кухню в одних пижамных штанах. Гарри там, уже полностью одетый, учится у Кричера варить кофе.       — Где рубашки? — рычит хозяин дома слуге, но Гарри опережает и не даёт тому ответить.       — Он как раз нёс их в спальню. Иди, закончи с этим, — обращается он к эльфу, — а я всё доделаю.       — Мистер Поттер очень добр к слуге этого дома.       Кричер исчезает, и Гарри сам разливает кофе по чашкам прежде чем догнать Сириуса в дверях, обнять его со спины и уткнуться носом ему в волосы.       — Эй, я тут хотел спросить. А почему они… — пальцы Гарри по памяти касаются татуировок, — только спереди, а тут… — Он прижимается губами к плечу Сириуса, — на спине нет ничего?       В ответ слышится тихий смех.       — Да потому, что у меня нет глаз на затылке, детка. И зеркала в одиночной камере не было предусмотрено.       Гарри тоже смеётся, и сердце Сириуса снова стучит быстрее. Как они всё же докатились до такого? И почему же ему так хорошо, словно теперь всё встало на свои места?