Richtige Kunst

      Хэ Сюань не понимает.       Они пришли в самый большой и самый дорогой арт-магазин в их городе в девятом часу вечера, как раз в то время, когда до закрытия ещё часа полтора, а припозднившихся покупателей уже нет. Невысокая полная женщина на кассе смотрит неодобрительно; гость даже решил, что она думала, что никто больше не пожалует и уже помыла полы, а потом припёрлись двое вредителей. Сам Хэ Сюань сюда не пришёл бы: он закупается в небольшом и относительно дешёвом магазинчике неподалёку от своего дома, и так далеко ему таскаться не резон, тем более в такое время. Нет, его привели, даже приволокли, добились его компании с использованием шантажа и пыток – нежно и с любовью выедали мозг чайной ложечкой через ноздри.       И вот, они здесь. Топчутся уже минут десять возле гигантского ряда стендов с кистями, которому конца-краю не видно. При взгляде на ценники кому угодно пришлось бы ловить челюсть – за одну штучку дерут столько, что на эти деньги в хреновые времена несколько дней просуществовать можно.       – Они у тебя в четыре пенала уже не влезают, – в миллионный раз за вечер произносит Хэ Сюань, следя глазами за бегающей вдоль полок живностью. – Ты их солить собрался?       – А такой у меня ещё нет, – отвечают ему, не удостаивая взглядом. – Вот как мне жить без тонкого лайнера, скажи мне?       – Как обычно.       Хэ Сюань понятия не имеет, как выглядит этот инструмент, тем более – зачем он вообще нужен; для него всё, что не традиционная кисть для каллиграфии – одинаково. Да и в упомянутых он толком не копается – лишь бы ворс не лез, да ручка гладкая и без заноз, а уж из кого шерсть там надёргана – ему, если честно, плевать, мягкая – да и ладно.       – Хэ-сюн, ну как можно, – сокрушается его спутник. – Сам кистью пишешь, а такое говоришь. Они же все совсем разные!       – Что то – кисть, что это – кисть, – скучающе тянет Хэ Сюань, ковыряя носком ботинка стык между светлыми глянцевыми плитками на полу.       – Нет, Хэ-сюн, ты не прав, – его без предупреждения хватают за запястье и тянут узкий рукав чёрной водолазки вверх.       – Ну и что ты задумал? – без энтузиазма спрашивает он.       – Ликбез, – очаровательно улыбается катастрофа, притащившая его сюда.       Хэ Сюань очень хочет вырваться и отступить на шаг с мрачным видом. Не очень-то ему надо в это всё вникать: незачем, ему своего добра хватает. Он однажды увидел технический блокнот этого чудака – огромное собрание таблиц с характеристиками того и сего, с выкрасками, с пробными рисунками, да всё на разной бумаге. Скорее всего, у этой маленькой сороки есть образцы всех существующих в мире красок от более-менее приличных и до состоящих, судя по ценам на них, из слюней единорога и волос йети.       Он не вырывается.       Тем временем шумный спутник выхватывает со стенда небольшую кисточку с блестящей ровной ручкой и ведёт ворсом по запястью Хэ Сюаня.       – Это белка, – торжественно поясняет он, будто с королевой Англии знакомит, честное слово, – она берёт много воды и у неё острый кончик. Но она слишком мягкая, чувствуешь?       «Кисть как кисть», – хочет сказать Хэ Сюань, но почему-то прикусывает язык. Кожа чувствует приятную щекотку, от которой без особой причины ёкает под ложечкой.       – Ну и? – без особого выражения бросает он, глядя куда-то мимо.       – Ну и я беру обычно микс белки,– обрадованно продолжает не в меру весёлая живность и молниеносно хватает другой инструмент. – Вот, чувствуешь? Форму получше держит.       По запястью снова водят щекотным ворсом, вперёд-назад по выступающим сухожилиям, но разницы особо не чувствуется – всё ещё кисть как кисть.       – Ну допустим, – бубнит Хэ Сюань тоном «отстань уже от меня».       – А вот это, – не унимается художник-сорока, – это щетина. Свиная.       Подушечки пальцев колет грубыми и толстыми светлыми волосками, и всё тело Хэ Сюаня мелко вздрагивает от этого ощущения – вроде бы неприятно, но что-то в этом есть.       – Ну и зачем такая нужна? – безразлично тянет он. – Она же воду держать не будет.       – А она и не для этого, – ему показывают розовый язык и ещё несколько раз царапают жёстким ворсом, от чего по спине бежит табун мурашек. – С маслом – шикарно. А воду белкой лови.       – Убожество.       Здесь негативную оценку Хэ Сюань даёт, не лукавя ни капли – всю жизнь обходил стороной настолько жёсткие кисти, считая их непригодными вообще ни для чего.       – Сказал человек, который рисует орнаменты перьями, – закатывают ему в ответ глаза. – Хэ-сюн, ты не имеешь права обижать бедную свинюшку, ты сам работаешь жуткими орудиями для пыток.       – Если не отвяжешься – заколю во сне пером, – беззлобно угрожает тот.       Тут его со смехом тащат к другому стенду; на этом цены чуть менее шокирующие, чем на предыдущем, но и товар не выглядит так богато и вычурно.       – А эта кисть из пони. Они лезут просто страшно. Наверное, крепят в обойме плохо.       И снова щекочут, на этот раз по тыльной стороне ладони, совсем немного – в ложбинке между мизинцем и безымянным пальцем, отчего все мышцы предательски дёргаются так, что не заметить это нельзя. В месте, где касается чужая тёплая рука, кожа горит огнём.       – Ты закончил? – устало спрашивает Хэ Сюань, но освободиться из цепкой хватки не пытается.       – Не-ет, это не всё, – его снова тянут, теперь уже в другую сторону.       Когда они останавливаются, взгляд падает на ценники, и от красующихся на них цифр волосы на затылке шевелятся – ну это уже совсем неприлично! Они что, золотые? Непоседливый спутник берёт кисть, которая стоит примерно как почка, придирчиво трогает её кончик, возвращает в лоток и какое-то время копошится в нём, достаёт другой инструмент.       – Ты знал, что их клеем смазывают для сохранности? – как бы между прочим бросают в лицо бесполезный факт. – Но всегда найдётся хоть одна кисть, которую покупатели уже растрепали, вот, смотри.       Кожи вновь касается гладкий ворс, и от макушки до пят Хэ Сюаня прошибает настоящая дрожь. Он старается сглотнуть как можно незаметнее. Хорошо, что его бледная физиономия в принципе никогда не краснеет. Инструмент перемещается с запястья на раскрытую ладонь, проходит острым кончиком по каждой линии на ней, словно углубляя тени, широкие мазки ложатся на фаланги и под конец кисть гладит ноготь большого пальца.       – Это колонок, – чистый голос звучит громом среди ясного неба. – У него шерстинки по форме похожи на веретено. Поэтому инструмент получается упругий.       Наваждение рассеивается, когда за руку снова дёргают и опять куда-то ведут.       – Мне нужен лайнер, – объясняет спутник на ходу. – Синтетика. Сейчас покажу.       На стенде, к которому подходят два припозднившихся покупателя – огромное разнообразие самых диких форм. Скошенные, фигурные, веерные, веерные с прорехами в верхней половине – каких только нет. Хэ Сюань блуждает по ним стеклянным взглядом и всё никак не может придумать, для чего же могут понадобиться столь экзотические инструменты. Таскающая его за собой сорока с довольным возгласом хватает довольно невзрачную на фоне безумных соседей кисть: почти обычная, только ворс очень длинный, чуть ли не в половину длины ручки.       – Вот! Хэ-сюн, как тебе?       Рукав водолазки задирают выше, и тонкие волоски – у обоймы белые, к кончикам затемняются, приобретают насыщенный коричневый оттенок – щекочут бледное жилистое предплечье, выводя плавные линии. Хэ Сюань – опытный каллиграф; он может без труда разобрать второй иероглиф – «непостижимый», «таинственный» – он довольно простой, и его часто приходится писать – ведь он есть и в его собственном имени, и в имени неугомонного художника. Почерк у последнего так себе, но следов на коже сухая кисть не оставляет, чего не скажешь о лёгком трепете, словно забирающемся внутрь через поры и пробирающем до кости.       – Она хорошо держит воду, и ею очень удобно рисовать тонкие контуры. И писать тоже, – довольно объясняют ему, выпуская, наконец, руку. – Тебе такая тоже нужна.       – Зачем? – страшно даже покоситься на ценник.       – А вдруг понравится? – смеётся сорока и берёт второй инструмент всё из того же лотка. – Вот её тебе сегодня и подарю в благодарность за компанию.       Остаётся на это только закатить глаза и смириться. Хэ Сюань всё ещё ничего не понимает, но от повторного ликбеза не отказался бы.