Empty Shell

Все облачены в прекрасные тела, и готовы стремиться развивать свои способности, дарованные им кем-то свыше, или же просто принять задатки, данные родителями. Ведь у них есть пример, к которому нужно стремиться, бежать вперёд, не ждать тех, кто не наделён никакими особенными навыками — люди корчащиеся от боли каждый раз, завидев кого-то талантливого, более способного, рушащего любые надежды на то, что всё ещё может быть, что творчество и навыки просто нужно развивать, и они совсем не зависят от души и благословения абстрактным ничем. Они не станут ждать на другой стороне, будут бежать дальше, всё удаляясь, слипаясь в пёструю кучу из личностей, коим суждено занять своё место. Они бегут, а Рохан так и стоит на месте, не пытаясь нагнать. Всё бесполезно. Выстрел давно просигналил о старте, но перед линией остаётся силуэт без длинных ног, без крыльев, даже без красивой оболочки. Обычный мальчишка, попавший в общество, оказавшееся лучше. В раннем детстве он мог смотреть на всех свысока, читать стихи тем, кто совсем не знает букв, настойчиво петь песни о том, что всем дано своё предназначение. Теперь другие дети впереди, а Рохан смотрит на белую линию, перегораживающую начало полосы препятствий. Спины, растущие на глазах, ноги, способные ускоряться и ускоряться, пока тонким палкам не удаётся преодолеть и миллиметр (ещё меньше) смазанного мела. Мерзкие фигуры, недостойные и взгляда. На них удаётся смотреть, выше. Выше чего? Горизонта, где каждый видится маленьким и ничтожным? Да, тогда можно давить крошечных человечков между указательным и большим пальцами, щурясь, чтобы заметить жалость в глазах, толику надежды на то, что их жизни будут сохранены. Но ни один из человечков никогда не окажется в тисках. Слишком далеко убежали. При самом сильном желании, догнать их вряд ли получится Пускай бегут. Рано или поздно все они окажутся позади.

***

Хигашиката Джоске — мальчик, способный чинить игрушки, залечивать раны, и Рохану всё время хотелось узнать, а сможет ли он освободить от желания раствориться в воздухе, исчезнуть с лица земли, будто никогда и ничего не было. А ещё он злит. Все хотят с ним подружиться, потому что он умеет то, чего не умеет никто другой. Джоске в рядах лидеров, хоть и не самый яркий, всё равно оказывается впереди, сам того не осознавая. Согласился бы он разделить место на старте, если предложить ему это? Никто бы не согласился. Но Хигашиката продолжает улыбаться, видя, как Рохан дёргается, стоит коснуться его руки. Порезался стёклышком бутылки, пытаясь сложить импровизированную мозаику. — Это не больно, — успокаивает Джоске. — Мне всё равно… — пытается убедить Рохан, но получается плохо. Даже врать правильно не умеет, и сам слышит нервные нотки в своём голосе. Было бы всё равно тому, кто изо всех сил старается сложить картинку из битого стекла? Тому, кто безмолвно просит о помощи, пристально глядя на сочащуюся кровь и специально давит на рану, чтобы вся ладонь стала алой? Джоске сам предложил помощь, Рохан бы никогда к нему не обратился. Это и правда не больно. Порез затягивается приятной щекоткой, кровь возвращается обратно в тело, как и кожа, скрывающая мышцы. Можно спокойно двигать пальцами, сжать и разжать, взять карандаш, зарисовать момент абстрактной картинкой, на которой герою пришивают руку… — Выглядит как новая, — Джоске улыбается. Рохан не может выдавить из себя и попытки улыбнуться. Выглядит как новая, ощущается как новая, а мысли всё старые и громко вопят о том, что ему никак не стать ни на долю таким же добрым и заботливым. Он не способен помогать. Только тратить и вымогать чужие эмоции, чтобы чувствовать себя лучше. Лучше других. Зато фыркнуть в ответ выходит привычно натурально. Несмотря на то, что Рохану всего девять, и он ничего не знает об актёрском мастерстве, всё равно упорно старается глядеть сверху вниз, несмотря на то, что Джоске явно выше ростом.

***

Не награждённый ничем более посредственной мотивации, даже та невысокая самооценка отслаивается кусками, оголяя до костей, таких же, какие должны быть у любого скелета, но не всё завязывается на физической оболочке. Рохан хотел бы продолжать смотреть на всех свысока, хотел бы смеяться над неспособностью детишек прочесть предложение, но они давно разбежались по сторонам, и ни одна их них не манит светом. В них вообще нет света. И пока люди могут развиваться, Рохану остаётся плакать в тёмном углу, наполняя его слезами по самую шею. Даже если захочется взлететь, вынырнуть из болота, руки никогда не смогут стать крыльями, и он будет смыт своими же надеждами на лучшее будущее, будь оно хоть за десятками меловых черт. Года проходят беззвучно и без остановки, пока Рохан всё так же ищет оправдания своему положению. Он любит мечтать о том, как его имя окажется в списке тех, кого узнают по первым буквам, думает об этом бессмысленно долго, рисуя картинки, каким всё может быть, но абсолютно не веря, что когда-нибудь им удастся стать живыми. Мечты — скверное дело, даже если вся жизнь кроется в кусочках, не ставших реальностью. Хочется смеяться взахлёб и притворяться, что он всё понимает, пока минуты, часы, дни продолжают стекать в канализацию. Сумеет ли он стать хоть немного лучше других, пока сердце бьётся, а внутри теплится надежда? Ничуть. Если только не собрать из частей новые руки и ноги, способные бежать (или лететь) впереди всех. Один человек способен провернуть такое, но своё тело он не может сделать лучше. Зато может помогать другим. Рохан смотрит на Джоске снизу вверх, до последнего храня надежду, что когда-нибудь стать лучше, но получается лишь изо всех сил хвататься за его настоящие руки, бессословно просить залечить избитые гвоздями ладони. Чувствовать щекочущее восстановление, продолжать прибивать «ненормальных» к крестам на горе Голгофа. Джоске не тронут, пока помогает справиться со всеми мечтами, с зовущей вперёд целью, завершить которую тяжелее, чем на словах. — Это не больно, — Джоске говорит уже не успокаивающе, скорее настороженно. — Почему ты каждый раз морщишься? Потому что боль от чужой доброты кажется острее, чем от злобы. Потому что было бы лучше, если бы ты прогнал прочь, никогда больше не склеивал кусочки тела обратно. Оставил бы его крошиться под тяжестью эго и невоплощённых планов. Оно бы сгнило, дало немного жизни сухой почве, чтобы никто больше не стал целью несправедливого мира, коему необходимы жертвы, подпитывающие изнутри. — Потому что это не больно, — отвечает Рохан, держась за запястье. Джоске удивляется, но явно догадывается, что имелось ввиду, если судить по глазам. Нельзя. Нет никакого права судить того, что собирает по частям жизнь и продлевает её. Рохан хватается за альбом, сжимает ручку, не чувствуя совсем ничего кроме желания стараться дальше, хоть он навсегда останется перед почти стёртой полосой. — Что ты рисуешь? — Джоске продолжает улыбаться. Он всегда улыбается, если у него есть возможность. — Ничего особенного. Ничего из того, что может быть принято за исключительное и индивидуальное. Простые зарисовки на тему и без. Что выдаёт потухший разум, то и помещается на белых листах. — Не покажешь? Не показал бы, если бы это не казалось платой за лечение. Уж сколько раз Хигашиката, не спрашивая откуда это взялось, молча возвращал тело в исходное состояние. Чувство долга перед ним росло с каждым годом, а теперь стало совсем неподъёмным и возможность отплатить жалкими каракулями — самое малое, что можно сделать. — Тебе правда интересно? Джоске внимательно разглядывает рисунки, медленно переворачивает страницы, расписанные жизнью и памятью. Если вчитаться в линии, можно увидеть целую историю, длинною почти в десять лет. — Не знал, что ты так здорово рисуешь! — он переворачивает ещё страницу, глаза всё больше наполнятся цветом, становятся невыносимо синими, хотя не такими они должны быть. — Это всё глупости. Но надежда обогнать лидеров всё ещё маячит на горизонте. Том самом, где от силуэтов не осталось даже точек, и давить попросту некого. — Это я? — спрашивает Джоске, тыча пальцем на листок. Это было слишком давно, но Рохан никогда не сумеет забыть, как пытался сложить и битого стекла красивую картинку. Как резал пальцы, но продолжал выкладывать любой запоминающийся вдали образ, кажущийся интересным. — Да, — признаётся Рохан. Один из образов оказывается гораздо ближе. Он прямо здесь и готов помочь, даже если его помощь никак не связана с красивой способностью, восстанавливающей всё к исходному. Но вряд ли он сможет вернуть жизнь к самому началу. — Меня ещё никогда не рисовали! — восхищается Джоске. Было бы чем… Он возвращает альбом, улыбается шире, сияет в лунном свете ночи и тусклом свете лампы, совсем не хочет спать. Или хочет, но не подаёт вида. Рохан тоже не уходит. Понятия не имеет почему, просто желает остаться чуть дольше рядом с тем, кто уже на финишной прямой. — Могу нарисовать ещё раз, если хочешь, — ручка становится почти мокрой из-за накатывающего волнения, всё так же скрытого за маской безразличия. — Прямо сейчас?! — восклицает Джоске, смотрит по сторонам, будто боится кого-то заметить. — Давай! Рохан уже вряд ли сможет что-то изменить. Уже не уверен, хочет ли вести за собой или так и остаться тем, кого зовут «ненормальным». Раньше от этого хотелось нервно смеяться, теперь уже устал срывать голос и доказывать, что всё ещё годен на что-то. Рохан станет лучше других, пусть и останется в углу, скрытого самой тёмной тенью. Если ему не суждено и не дано занять лидирующую сторону, он готов быть на другой и поддерживать свет ярчайших личностей, дарующих и восстанавливающих жизнь. Раз он может скрасить густыми красками чужие образы, это уже многое значит. Он станет лучше других. Даже если эти «другие» будут совсем ни на что не годны.