Мёртвые не смеются

      Четыре чёрных сосуда поблёскивают отполированной глиной, будто две пары холодных глаз, устремлённых на замершего перед алтарём демона. Хэ Сюань не может оторвать взгляда от урн с прахом. Сколько он уже стоит на коленях, не чувствуя холода мраморного пола, окружённый сгущающимся мраком и звенящей тишиной? Он уже давно потерял счёт времени.       Хэ Сюань поднимает руку и аккуратно касается одного из сосудов — самого древнего, проводит пальцем по хрупкой глине, истончившейся за столетия бережной полировки. Бледный холодный палец очерчивает мельчайшие неровности, трещины и сколы, оставшиеся ещё со времён человеческой жизни Чёрного демона, полной опасностей и скитаний.       Чертог Сумрачных вод кажется пустым, как никогда. Ни движения тени, ни шороха ветра. Ни звука сердцебиения. Лишь теперь, оказавшись в полной тишине, Хэ Сюань вдруг понимает, как привык к нему, к этому звуку, так долго находясь под личиной живого. Человеческое тело было тёплым и мягким, а беспокойная мышца в грудной клетке не останавливалась ни на секунду, отбивая мгновения украденной жизни. Тук-тук. Ритм ровный, размеренный. Как если бы и не было его вовсе. Почти всегда. Тук-тук-тук-тук. Почти. Биение чужого сердца в чужой груди так долго отдавалось в ушах, стало таким обыденным и необходимым, что лишившись его, Хэ Сюань — Хэ Сюань, убедивший себя, что ничего, совершенно ничего для него теперь не поменялось, что он шёл к этому столетия, что должен запечатать в мозгу любые обрывки воспоминаний о времени, проведённом под личиной, — Хэ Сюань сразу же понял, как не хватает ему ставших привычными ощущений. Мягкая кожа, теплые руки… сердцебиение, звук которого не замечаешь ровно до тех пор, пока он не исчезает, оставляя после себя лишь гудящую пустоту. Теперь тишина действует на нервы, зудит в подкорке, гремит напоминанием — он всего лишь мертвец в слишком большом каменном гробу, которым стало для него это холодное тёмное поместье, выросшее на острове посреди Чёрных вод.       Он проделывал такое множество раз. Принимал любой облик, скрывался под тысячами личин, пробивая путь своему возмездию. Непривычно не слышать гул собственного кровотока? Непривычно ощущать холодное тело мертвеца? Непривычно — быть наконец собой. На мгновение в голове мелькает мысль — вновь принять облик живого, вернуть утраченные ощущения, заткнуть обострившиеся чувства всего на пару минут… Эта мысль проносится вспышкой и исчезает через мгновение. Ложь самому себе — худший из пороков.       Хэ Сюань опускает голову и краем глаза, кажется, замечает на полу тяжёлые окровавленные цепи. Он вздрагивает от неожиданности — их нет там. Не может быть. Всё давно убрали, вычистили. Стёрли. Как будто и не было ничего. Но вот они, простые железные кандалы — не для богов, для обычных людей — застыли холодной грудой в тёмном уголке памяти. Вот расползается по полу кровавое пятно, отливающее в темноте бордовым. Он видит это, даже не закрывая глаз. Стоит отвлечься, поддаться навязчивым образам, и вот уже сознание заполняет картина, которую он так надеялся отогнать, упрятать в закрома памяти, где она смогла бы раствориться… Он был почти уверен, что смогла бы.       «Ложь самому себе — худший из пороков».       Он усмехается, и неожиданно громкий звук эхом разносится под высокими сводами. Звучит неправильно, неподходяще. Будто чужеродный шум незаконно пробрался в это тихое чёрное поместье. А перед глазами всё ещё брызги крови — на полу и на тонких бледных запястьях, охваченных тяжёлыми обручами кандалов. Хэ Сюань почти слышит резкие звуки, вырывающиеся из груди Водяного самодура. Не смех. Судороги отчаявшегося, стремящегося приблизить собственную смерть.       «Хорошо, что Ши Цинсюань не смеялся», — мелькает нежданная мысль, и Хэ Сюань понимает. Понимает, что слышать смех Повелителя Ветров — здесь, в темноте, на краю вселенной — с нотками отчаяния и сумасшествия, было бы почти невыносимо. Его смех, звонкий и безмятежный, раздражающе лёгкий, налетающий вдруг и грозящий закружить в стремительном вихре — как он всегда выводил из себя своей детской открытостью, и как не готов Хэ Сюань оказался услышать здесь что-то другое. Этот проклятый смех… Хэ Сюань всегда отворачивался, не в силах смотреть на широкую улыбку и невыносимо счастливые глаза, при виде которых в груди что-то горько сжималось, подступая комом к горлу. Ему хватило мгновения, чтобы, лишь увидев Ши Цинсюаня — такого Ши Цинсюаня — впервые, только оказавшись на Небесах, услышать, как сердце личины — предательское, чужое — пропустило удар, а лицо на миг утратило отстранённое выражение — единственное, что в его новом облике не являлось маской. Хэ Сюань ожидал, что, встретившись с виновником всех своих бедствий, почувствует ярость, что захочет убить похитителя своей судьбы прямо на месте, свершив наконец справедливое возмездие. Кто же мог знать, что сияющая улыбка и задорный смех заставят руки предательски задрожать от нахлынувших воспоминаний.       Он не мог ненавидеть незнакомца со светящимися глазами сестры.       Той, чей образ не померк за столетия и вставал перед глазами каждый раз, когда Хэ Сюань проворачивал очередную хитрость, когда создавал нового двойника, когда выведывал чужие секреты и заглядывал за закрытые двери, черпая силы из ненависти к тому, кто забрал у него её и всех, кто был ему дорог. И вот теперь её глаза смотрели на него сквозь века — всё такие же искренние и открытые — а её звонкий смех разносился по главной улице столицы бессмертных. И сердце личины забилось чаще. В тот момент он ещё не думал, что вскоре возненавидит Водяного Самодура ещё и за это. За то, что тому отчего-то позволено пировать в Небесных чертогах с весёлым и любящим младшим братом, тогда как прах его милой невинной сестры нашёл покой в тёмном пустынном поместье. Почему такое простое счастье вдруг стало привилегией, которой он оказался лишён?       Хэ Сюань ненавидел, когда Ши Цинсюань принимал женский облик. Тогда это сходство становилось настолько очевидным, что закрывать на него глаза — закрывать буквально, отворачиваться, смотреть в пол или потолок, пока второй молодой господин Ши пытается хоть немного его разговорить — становилось уже невозможно. И воспоминания накатывали, накрывали с головой, выбивая воздух из лёгких и тревожа напряжённый комок нервов там, где положено быть душе. Пока Повелитель Ветров забавлялся, Хэ Сюаню оставалось лишь крепко сжимать кулаки, подавляя нисколько не потускневшие за это время образы.       Невольно вспоминая свою человеческую жизнь, Чёрный демон не думал о череде неудач, о траурных процессиях и годах, проведённых в темнице. Ему представлялся солнечный день — такой, когда яркие золотые лучи резвятся в кронах деревьев, создавая замысловатые мозаики теней и бликов на поросших травой дорожках вокруг хижины, и кажется, будто солнечные зайчики играют друг с другом в догонялки — таких тёплых и безоблачных, таких счастливых дней он больше не видел, кажется, никогда. На многие ли вокруг пахло медоносными травами и цветами, покрывавшими окружавшие их бедный посёлок поля, и пчёлы, назойливо жужжа, норовили сесть на заботливо расставленную на деревянном столике пищу.       Он помнил, как пахли свежие лепёшки, горячие и мягкие, которые мать, утирая со лба пот, с улыбкой ставила на стол, поджидая возвращающегося с полей отца. После тяжёлой работы он бодро входил в дом, широко растянув губы в улыбке, чтобы жена и дети не видели его усталости, и накладывал себе миску пресного риса. Тогда за поздним обедом собиралась вся семья, и отец рассказывал множество интересных историй, которые ему довелось услышать.       — …а он — хвать! И прямо за язык его! — размахивал он руками перед удивлёнными лицами детей. — «Раз ты, — говорит, — удумала вытоптать мне огород, так точно в тебе какой-то мелкий демон засел! Вот я сейчас его и вытяну из тебя!» — дети округлили глаза, внимательно слушая грубоватый голос отца.       — Досказывай уже, а то, видишь, совсем не едят, рты разинули, так ни зёрнышка в рот не положат, пока ты не наиграешься, — посмеивалась мать. Она слышала эту историю ещё весной от проходящих по главной дороге торговцев, и главный герой её — слепой пьяница, принявший отвязавшегося бычка за собственную одержимую демоном жену, — происходил вовсе не из их мест, да и сама история, пройдя через столько языков и ушей, изменилась до неузнаваемости. Чтобы развеселить малышей, господин Хэ уже несколько раз рассказывал её на разные лады, а те даже не замечали этого, продолжая выспрашивать у отца новые подробности.       Этот мужчина, уже считавшийся стариком, сгорбленный годами и тяжёлой работой, всё ещё был молод и бодр душой. Он всегда был весёлым и добрым, умелым рассказчиком и шутником. Маленький А-Сюань долго гадал, почему мать не смеётся в ответ на его забавные истории и меткие фразы, а лишь снисходительно улыбается, и только когда подрос, вдруг понял, что шутки эти никогда не были по-настоящему смешными и остроумными, отец лишь пытался развеселить их с сестрой, при этом шутить совершенно не умея. Проходили годы, мать всё так же жмурилась на яркое солнце и вздыхала, улыбка казалась усталой, а А-Сюань обязательно смеялся, хотя бы для того, чтобы сделать отцу приятное, показать, как сильно он любит его, как дорожит короткими моментами, когда в час полуденного зноя вся семья собирается для скудного обеда, прежде чем вновь разойтись по делам. Тогда ему казалось, что только так, только своим не слишком искренним смехом и безукоризненным послушанием он — ещё совсем ребёнок — может помочь матери и отцу. Но мысленно возвращаясь к этим мгновениям, он не думал об этом, не вспоминал, что сваренный тогда рис был последним, а на муку завтра уже не будет денег. И с каждым годом — с каждым столетием — шутки отца, навсегда отпечатавшиеся в памяти казались всё забавнее, а от нечётких образов становилось как-то по-особенному тепло, как бывает только в доме добродушных стариков, где солнце усеивает стол причудливыми сетями теней, а запах лепёшек, которые часто приходилось беречь на много дней, впитывается в платье матери.       Он отомстил за них.       Наконец-то. Сделал всё, что смог, чтобы вновь позволить себе вспомнить лица дорогих людей без сворачивающегося под мёртвым сердцем чувства безмерной вины и осознания собственной никчёмности. Не смог защитить тогда — так хотя бы помог их душам найти покой. Он действительно делал всё — возможное и совершенно немыслимое, совершал то, что до него не могли и представить, применил все знания, весь опыт, всё зудящее глубоко под кожей желание свершить справедливое возмездие. Он сто раз был прав. И имеет теперь полное право насладиться триумфом.       Но почему же тогда так тяжело теперь вспоминать, сидя в темноте перед холодными сосудами? Вспоминать улыбающиеся глаза соседки, с которой они ещё малышами вместе играли в «Тысячи» — раскручивали самодельную игрушку из деревянной тарелочки с короткой палкой в центре. Те глаза, что нежно смотрели на него из-под красного покрывала за несколько дней до того, как он взглянул в них в последний раз.       Он плохо помнил её смех. Только тот, что слышал ещё в детстве во время совместных игр. Потом она, единственный ребёнок в своей семье, рано начала уходить на работу в поля, и потоки пота скоро смыли детскую беззаботность, оставив лишь редкие улыбки, трогающие уголки её губ в минуты их встреч.       Он почти не помнил её лица.       Только наполненные слезами глаза и отчаянный крик вырывающейся, словно пойманная в силки птица, жены, отдаляющийся вместе с уходящей процессией.       Он рвался в след скачущим всадникам, пока его крепко удерживали двое соседей, и ещё несколько мужчин были готовы прийти им на помощь, если обезумевший юноша окажется слишком силён. Слёзы застилали глаза, все лица слились в одно размытое пятно, но, даже не видя, он чувствовал на себе сочувственные взгляды и знал, что на деле они полны равнодушия. Его горе оказалось на виду. Все смотрели. И никто не пытался помочь. Кажется, из всего селения только двое людей не покинули хижину — престарелые родители были слишком слабы, чтобы смотреть в след невестке и тихо всхлипывающей дочери, которая, казалось, уже смирилась со своей участью и теперь, опустив плечи и голову, на неверных ногах брела к искусно украшенной повозке, не различая дороги и спотыкаясь от грубых толчков в спину.       Когда пришло известие о её смерти, Хэ Сюань вспомнил, как дрожали её загорелые руки, крепко сжимавшие край старого платья. Наверное, уже тогда она знала, что не переживёт следующую ночь.       Он… отомстил за них.       Чужой кровью стёр эти слёзы. Заслужил своё право бережно касаться краешком сознания ярких воспоминаний — о шутках отца, усталой улыбке матери, беззаботном смехе сестры, сетке морщинкок в уголках улыбающихся глаз невесты. Собственноручно оторвал голову виновнику его несчастий, оросив божественной кровью холодный пол чертога Сумрачных вод. И теперь, когда спали оковы священного долга, когда отомщены жизни его самого и его любимых, теперь…       «Ложь самому себе…»       Почему так тяжело вспоминать? Почему таким болезненным эхом отдаются в памяти безумные слова Водяного самодура, сказанные то ли в сумасшедшем припадке, то ли из слепой надежды в последний раз сыграть по своим правилам.       «Они давным-давно мертвы, каждый из них!»       Как и он сам. Просто мертвец, потерявший всё, что любил. Всех, кто был ему дорог. Не выносящий чужого счастья и не позволяющий его самому себе.       Перед глазами встаёт испуганное лицо Ши Цинсюаня, кричащего, что это его вина. Уголок губ Хэ Сюаня едва заметно дёргается — когда-то он и сам так думал. До того, как взбалмошный Повелитель Ветров ухватился за нового знакомого, не желая отпускать, до того, как его общество стало настолько привычным, что при взгляде в смеющиеся глаза в сознании перестали возникать терзающие фальшивое сердце образы прошлого. До того, как Хэ Сюань понял — этот беспечный ребёнок вовсе не похож на то чудовище, что столетиями рисовало его воображение. Вот только этого оказалось недостаточно.       Не достаточно для того, чтобы отпустить, отвернуться, закрыть глаза на кровные обиды лишь ради… чего? Сохранения «дружбы», которую он запрещал себе признавать даже на словах и даже оберегая свою тайну? Ради иллюзии благополучия, созданной им же самим лишь для того, чтобы нанесённый в спину удар оказался ещё больнее? Ради лжи, в которую превратилась вся его жизнь?       Он лгал всем. Лгал богам, лгал демонам, лгал людям. Даже самому себе.       Вот только…       Он никогда не лгал Ши Цинсюаню.       При взгляде на его открытое улыбающееся лицо у Хэ Сюаня никогда не хватало сил притворяться. Казалось, стоит ему задать один-единственный вопрос, и тот сможет в лучшем случае лишь отмолчаться, как он делал это всегда, но не скажет ему ни слова лжи.       В голову приходит странная мысль — интересно, понял ли он теперь, понял ли суть всех этих равнодушно брошенных фраз, ошибочно принимаемых за плохие шутки? Вспоминал ли он, закованный в ржавые железные кандалы, как тот, кого он называл Мин-сюном, повторял, что не является ему другом? Вспоминал ли привычную грубость, которую раньше списывал на дружеские подначивания?       Уверился ли, что всё это время Хэ Сюаню было всё равно?       «Ложь…»       Он пытался его спасти. Правда, пытался. Глупо надеялся, что тот не последует за братом в самое пекло, что останется в стороне, что сможет избежать холодного клинка застарелой мести. Хэ Сюань сдерживает вздох. Как он мог думать, будто что-то способно удержать Ши Цинсюаня от безрассудного шага в разверстую пропасть?       В памяти всё не меркнут широко раскрытые глаза, полные слёз. Не смог удержать? Не сумел отвратить от себя раньше или хотя бы оставить в стороне сейчас? Значит, недостаточно старался.       Он сам забрал у себя последнего человека, которому он был дорог.       Твёрдая ещё недавно рука начинает дрожать, и хозяин опустевшего чертога Сумрачных вод закрывает глаза.       В то же мгновение его засасывает круговорот образов — вновь жаркий солнечный полдень, жужжащие пчёлы и звонкий смех сестры, вторящий его собственному, нежная улыбка невесты, и тут же — легко развевающиеся полы искусно расшитого божественного одеяния, беспечно закинутая на плечо заклинательская метёлка из бесценного волоса, ребячески бесцеремонное подталкивание локтем. И снова смех — заразительный и искренний, каждый раз — будто последний, будто знал, что он может оборваться в любой момент. Цинсюань всегда смеялся. Когда развлекался, когда разбрасывался драгоценными добродетелями, когда вёл эти раздражающе беспечные беседы с каждым прохожим, когда поднимал чашу с вином на праздничных пирах, когда праздно прогуливался по столице бессмертных и когда спускался на землю, даже когда нервничал и боялся — с его изящных губ неизменно слетали переливчатые звуки смеха.       Но только не здесь.       Здесь — лишь слёзы, крики боли и отчаяния. Затхлость и темнота, без остатка поглощающая любой случайный луч света.       Хэ Сюань отворачивается от урн.       Мертвецы. Их присутствие чувствуется в каждом отзвуке эха, в каждом порыве холодного ветра, в каждом отсвете заходящего солнца на гладких стенах. Мертвецы окружали его всю жизнь — пока и сам он не стал одним из них.       Этот дом стал пристанищем мёртвых.       А мёртвые не смеются.