Sand Planet

      Всё, что видят Юнги и Хосок на протяжении последних двух недель — пустыня, пустыня и ещё раз пустыня. На назойливых энцефалитных клещей и малярийных комаров, переселившихся в места, где люди не обладают иммунитетом к переносимым заболеваниям, они стараются не обращать внимания, отгоняя их от себя ладонью, однако страх подхватить от их укуса заразу преследует, напоминания о страшных мучениях, об искажённых в невыносимых страданиях лицах, о многочисленных смертях.       Смерть, смерть, смерть… Она всегда и везде идёт за ним по пятам, шепчет тихо днём, воет по ночам, острыми когтями впиваясь в больное от ношения тяжёлой сумки плечо. Чёрная птица приблизилась относительно недавно, когда Солнце резко стало палить в полтора раза сильнее, и озоновый слой, защищавший от жарких лучей, ослаб, а в добавок на Землю упали огромные астероиды, разрушившие великие здания.       Растения, не справившись с неожиданным повышением температур, погибли быстрее всех, грунт высох, многочисленные пожары обугливали деревья и плодородную почву. Животные, обитающие на суше, вымерли от заболеваний сосудов, сердца и органов дыхания из-за аномального изменения климата и привычных условий обитания, водные продержались дольше, но вскоре их безжизненные туши начали всплывать на поверхность. От когда-то живой планеты за полгода не осталось и зелёного росточка, дождевого червя, паучка, лишь сплошные барханы, горячий песок и несколько сотен выживших людей.       Жизнь стоила дорого: обезумевшие, готовые отдать всё, чтобы выжить, включая человеческий разум, начали безжалостно уничтожать друг друга за пропитание и воду, прибегая к самым изощрённым способам. Юнги шокировано наблюдал, держа в руках автомат и прячась за спиной Хосока, как кто-то, не имевший огнестрельного или холодного оружия, просто впивается зубами в шею своей девушки, выдирает куски мяса, доставая до сонной артерии, а потом забирает несколько бутылок минералки и беззаботно пьёт, словно сейчас он убил не человека, а летающую по комнате муху.       Мин выстрелил в него, попал прямо в лоб. В небе раздались раскаты грома, ликующе прорезающие тишину, или на землю упал последний космический спутник, расколовшись на куски.       Оба, правда, предпочли бы само Солнце.       Ярость кипела в Юнги чёрной смолой, закрывая глаза и затмевая холод мышления, сердце отбивало бешеный ритм, когда он совершил своё первое убийство, то ли боясь быть убитым, то ли страшась за Чона, то ли забирая ту самую воду, то ли осуждая предателя любви, то ли всё и сразу. Мин тогда возомнил себя настоящим Богом, карателем, решая, что может забрать чужую жизнь. Ну, а что такого? Бог всё равно покинул эту планету, напоследок сделав каждого печальным узником своей Судьбы и оставив горький привкус на языке. Юнги хочет плюнуть ему в лицо, если встретится с ним на том свете.       А пока он скитается по безжизненной пустыне вместе со своим лучшим другом, деля с ним оставшуюся воду и еду в виде листьев и мяса мёртвых животных. Рот, язык, губы давно стали сухими, слизистая оболочка их черствеет, грубеет, трескается. Глотка стягивается и возникает неприятный жар в полости глотки, пульс учащается, давя на виски. Глаза покраснели, сильно болят от фёна, потому что слёз почти не осталось.       Каждый раз, встречая на своём пути обломок стены или бетонную плитку, он достаёт из почти порванной сумки острый камень и старательно выводит белые буквы:

«Если ты ещё жив, свяжись с нами. Вперёд. Бай-бай-бай».

      Это «бай-бай-бай» на самом деле значит многое. Оно звучит саркастично, несколько иронично, подразумевая, что человек, прочитавший это, никогда не встретится с ними, лишь получит мотивацию слепо идти дальше в надежде найти таких же, как он, и именно поэтому оно также звучит трепетно, заставляя сердце замереть на несколько секунд, затаить дыхание и оглянуться, веря в чудо. А может быть, оно приговаривает к томительной смерти на раскалённом песке.       Иногда Хосок краем глаза замечает неподалёку чьё-то разлагающее тело, и парни останавливаются. Чон подходит ближе, несмотря на характерный трупный запах; Мин смотрит на то, как развевается на горячем ветру его дырявый грязный рукав, не смея глянуть на мертвеца, ведь появляется животное желание высосать оставшуюся кровь и сожрать, чтобы утолить голод и желание пить. Хосок берёт горстку песка, кидает его на покойника и продолжает, пока останки полностью не скроет желтоватая горка из смеси кварца, турмалина, гранита, глинистых частиц и горных обломков.       «Отдадим почтение тем, кто уже не восстанет из пепла», — говорит он, где-то в закоулках подсознания понимая, что когда-то и сам будет подвергаться аммонификации, гнить на открытом воздухе, разлагаться, перед этим покрывшись отвратительными трупными пятнами. Такие находки приносят пользу: если здесь труп, то, наверное, ещё живой он был не один, и другие выжившие ушли вперёд, оставив умирать слишком ослабшего. Сейчас это совершенно нормально. Чтобы выжить, нужно объединиться, наплевав на свой собственный эгоизм, однако устранять тех, кто мешает и паразитирует. Юнги в эти моменты стоит в стороне, втайне низко завидуя мертвецами — они ведь больше не страдают, пустыня их уже не пытает.       Ему кажется, что каждый день он, вместо того, чтобы сдохнуть наконец, рождается по новой, заново переживая все моменты своей жизни и чувствуя тоску по всем людям, окружавшим его. Он вспоминает, как пошёл в школу, как познакомился там с Хосоком, впоследствии став его лучшим другом, как ссорился с родственниками, как устроился на первую работу, как мечтал о хорошем будущем. Сейчас это всего лишь искажённые отрывки прошлого, помещённые в подкорку его мозга.       «Было бы легче, если бы я ничего не помнил. Воспринимать все терзания как должное намного легче, чем знать, что раньше было намного лучше, но я не хочу забывать эти моменты. Они сделали меня мной. Я боюсь, что забуду лица своих родителей, что в какой-то день не смогу узнать даже тебя, что превращусь в бездушный мешок мяса с костями, думающий только о том, как наполнить желудок, что стану бывшей незначительной частью этого мира, кану в небытие, не оставив следа, что буду существовать, а не жить», — произносит он заплетающимся языком, прилипающим к нёбу от жажды, в панике сжав хосокову потную и грязную ладонь в своей. Тот кивает, утыкается носом в его светлые сальные волосы и упокаивает: «Мы вместе, значит, мы перетерпим».       Если бы не поддержка и моральная забота Чона, Юнги давно зарядил бы последнюю пулю из пистолета себе в висок и сдался, но понимает, что страдания стоят того, чтобы провести с другом хотя бы ещё один день. День скитания, поисков источников воды, дикой жажды, навязчивых мыслей о суициде, криков о помощи, ожидания других людей и веры в сказку со счастливым концом.       Только вот никакой сказки не будет. Хотя бы потому что Хосок давно шумно дышит, спотыкается, падая на раскалённый песок и еле вставая, сдерживает свои просьбы дать больше воды. Парень иногда бредит, бормоча об оазисе, хотя Мин вокруг не чувствует влаги, и бессмысленно указывает пальцем куда-то в пустующую даль. Юнги снимает с себя тонкую растянутую футболку, накрывая ею голову друга и предвкушая, как будут шиковать насекомые, питаясь его пока что горячей кровью, даёт ему в два раза больше воды, чем обычно, обещая себе впредь экономить.       Чону ненадолго стало лучше. Через два дня он снова обессиленно падает, поджимая под себя ноги от боли в уставших мышцах. Мину приходится нести его, прерываясь на небольшой отдых, на спине вместе с почти пустой сумкой, в которой осталось только две бутылки и несколько ростков бобов. Когда наступает совершенно белая ночь, и становится немного прохладнее, он усаживает друга на место временного лагеря, доставая продовольствие.       — Пей, — кратко говорит он, протягивая воду задумавшемуся Хосоку.       — Нет, — отрезает тот, закрывая глаза и укладываясь спать, подложив под голову ладони.       — Ты почти сутки не пил ничего, — настаивает Юнги, приподнимая его и тычась открытой бутылкой в пересохшие губы.       — Я могу ещё потерпеть, а сейчас я лягу спать. Ты тоже спи, — натянуто улыбается Чон, снова устраиваясь поудобнее. Блондин слушается его, ложится рядом и робко приобнимает, одаривая неприкрытой нежностью. В груди становится намного спокойнее, все проблемы забываются, даже жажда и голод не кажутся такими страшными, и царство Морфея сладко затягивает, успокаивая и обещая завтра новый солнечный день.       Пробудившись ото крепкого сна, Юнги замечает, что друга под боком нет, но на песке оставались свежие следы подошвы ботинков. Не понимая, что произошло он, не забыв схватить сумку, бежит по отпечаткам, ощущая ломоту в пояснице — Чон хоть и худой, но не пушинка. Солнце нещадно палит пуще прежнего, но парня это не смутило, он упорно продолжает передвигать ногами, будто бежит не за Хосоком, а за своим счастьем.       Наверное, Хосок и есть его счастье.       Пройдя две сотни метров он останавливается, увидев тело в до боли знакомой одежде, неподвижно лежащее на земле. Мин подрывается с места, думая о худшем; каждый его шаг сопровождается шумом отлетающего в разные стороны песка.       — Хосок! — кричит парень, раздирая потрескавшееся горло. — Вставай, ну же, — он падает на колени, наклоняясь и первым делом вслушиваясь в биение сердца в груди.       — Жив, — хрипло озвучивает чужие мысли Чон, не размыкая слипшиеся веки. — Я жив.       — Почему ты ушёл без меня в совсем другом направлении? — укоряя, спрашивает Мин, тянет вверх друга за рукав, который трескается по швам и рвётся.       — Потому что с тобой я не могу идти, — после небольшой паузы сдержанно, но с безграничной грустью в голосе отвечает Хосок, упрямо не собираясь вставать. — Мне больно дышать, — открывает правду он; Юнги на этих словах замирает, отпуская его загорелую руку, и старается прислушаться к своим ощущениям. Дышать тяжело, но не больно.       — Ты уверен? — блондин, не выдержав, пальцем приподнимает веко правого глаза, с ужасом взирая покрасневший глаз с отчётливыми капиллярами и догадываясь, что друг хотел уйти вперёд, но попросту не соорентировался из-за воспаления. Хосок отшатывается, шипя от яркого света, ударившего в роговицу.       — Да. Каждый шаг даётся мне с большим трудом, и глаза стали плохо видеть. Возможно, от ветра и песка. Я не смогу идти с тобой шаг в шаг, буду только задерживать.       — Нет! — отрицает Юнги, мотая головой. — Мы будем вместе. Ты и я. Я и ты. Я буду поддерживать тебя, как и ты меня.       — Мы оба расплавимся под этим солнцем, если задержимся. У нас почти не осталось продовольствия, а следующей остановки с едой и водой не видать даже в вдалеке. Ты должен идти один, — твердит Чон, поглаживая свои незатягивающиеся старые раны на локте.       — Но…       — Даже если я умру, не останавливайся, иди дальше и выживи на этой чёртовой планете из песка. Хотя бы ради меня, — просит Хосок. Юнги клянётся, что сейчас готов ударить его со всей дури, выбить нижнюю челюсть, лишь бы не говорил так больше.       — Захлопнись! Как ты можешь так говорить?! После всего, что было между нами, я не оставлю тебя! — искренне возмущается Мин, однако не решаясь дать пощёчину или подзатыльник. Не может.       — Идиот! — в ответ кричит на него друг, отчаянно отталкивая его от себя, словно от смертельной заразы. — Ты хочешь сдохнуть здесь со мной?! — из последних сил он отвешивает парню оплеуху. От этого поистине ничтожного, слабого удара Юнги протрезвел, возвращаясь к своему холодному разуму и принимая тот факт, что у Чона нет никаких шансов дойти до пункта назначения, местонахождение которого они даже не знают.       — Да как я тебя… оставлю на верную смерть? — задушенно задаёт вопрос Мин и бросает на друга настолько обиженный, жалостный и ненавидящий взгляд, что у того все внутренности, кажется, сжимаются.       — Просто развернись, мать твою, и шагай прочь отсюда. Шагай прямо, пока не найдёшь какую-то подсказку, указатель, надпись, высеченную камнем, чей-то залежавшийся и воняющий труп. Мы не одиноки на этой планете… — наставляет он.       — Я не про это, — перебивает его Мин. — Как я тебя оставлю?       — А я разве особенный?       — Для меня самый особенный, Хосок. Ты единственный родной человек на этой, как ты сказал, чёртовой планете из песка.       — Почему?       — Не знаю. Может быть, ты больше, чем просто друг?       Хосок впервые улыбается в такой грустный момент и неосознанно склоняет своё лицо к Мину. Мгновенно подумав, что от него требуется поцелуй, Юнги запускает ладонь в рыжие отросшие волосы и сталкивается пересохшими губами с кровоточащими. Чон сначала не двигается, но потом робко подаётся вперёд, облизывая чужую нижнюю губу. Минуту-две чувствуется металлический привкус крови на языке, слюна очень густая, тянется, как жидкая сгущёнка, дыхание неровное и сбивчивое — вот какой он, их долгожданный первый раз. Чон слабо толкает его в грудь, вынуждая оторваться, но партнёр вновь целует, цепляется за бледный след потерянного счастья, жалея о том, что не сказал три заветных слова раньше, будучи жалким трусом. Теперь же им нечего терять.       — Зря мы так сделали, — осуждает Хосок, намекая на скорую разлуку.       — Знаю, — со страхом признаёт Юнги, прижимая хрупкое тело к себе и коря себя за свой порыв, ибо теперь будет намного сложнее уходить, зная, что сзади остаётся человек, который ответил тебе взаимностью.       — Уходи… Пожалуйста, — вырывается рыжий: ещё немного, и он не сможет отпустить парня. — Не оборачивайся, если тебе так будет легче. Давай, без сожалений. Ты сможешь.       Юнги молчит, неожиданно понимая, что нужно убираться как можно скорее, и встаёт, привычным движением закидывая сумку к себе на плечо и параллельно стараясь не думать. Он разворачивается, вспоминая, в каком направлении идти, и, не попрощавшись, уходит, стараясь сделать вид, что это даётся действительно без особых усилий.

Ложь.

      С каждым шагом крепкий канат внутри разрывается всё больше, в груди что-то громко трескается, как сухое полено в огне, сердце проваливается вниз, в глубочайшую тёмную яму. Раньше он слышал тихие шаги позади себя, а теперь его окружает полнейшая мёртвая тишина, прерываемая редкими порывами обжигающего лицо ветра из самих недр ада, бьющего в лицо. В такие моменты он закрывает веки, чтобы не ослепнуть, потому что, как кажется, от одного только дуновения глазные яблоки плавятся, вытекая наружу.       Сорок, пятьдесят, сто двадцать восемь… Юнги не знает, с какой целью он считает каждый шаг, но точно знает, что прямо сейчас напрочь забывает свою жизнь, своё имя, себя. Но не радостное, оптимистичное лицо с копной мягких рыжих волос сверху. В голове становится пусто, но всё тут же заполняется песком, мозги превращаются в эту самую пустыню. Он стремительно теряет что-то очень нужное, обладающее огромной силой, то, что делает его самим собой, и становится совершенно другим, непривычным и холодным.       Сто девяносто семь шагов… Блондин старательно восстанавливает воспоминания, улетающие из черепной коробки, перестаёт идти. Хосок всё ещё позади. Хосок больше не с ним. Хосок умрёт.       Именно в этот миг Юнги разворачивается и быстрее урагана несётся обратно, не понимая, как он мог оставить самое дорогое, что у него есть, и осознавая, что именно он оставил вместе с Хосоком. Человечность. Он на несколько минут стал бессердечным, жестоким животным, бросившим спутника на произвол Судьбы, ни разу не обернувшись, убийцей, отдавшим душу этому песочному дьяволу. Готовый разрыдаться от того, каким он был, и в кого превратился, Мин падает на колени, снова встаёт и бежит.       Хосок слышал, как Юнги быстро удалялся от него, и пытался заткнуть себя, потому что был готов крикнуть во всю силу своих ослабших, вялых лёгких: «О нет, не уходи, не смей, дурак. Посмотри на меня!». Никто не хочет умирать, все боятся смерти. Он думал, что сможет перенести уход, пока звуки не утихли полностью. Паника оказалась сильнее благородных намерений: он, беспомощный, практически неспособный ходить и почти слепой, один.       Какое же грязное облегчение охватило его, когда Юнги поспешно вернулся, бросился к нему, обнял лихорадочно шепча скомканные извинения и обещания больше не уходить. Он обрёк Мина на гарантированные мучения, но остался безмерно счастлив, что будет умирать не один.       Оба считают самих себя до ужаса отвратительными и недостойными друг друга.       — Мы вместе. Ты и я. Я и ты, — повторяет свои слова Юнги. — Я буду нести себя, пока мои ноги не откажут, — произносит он твёрдо. — Мы выживем и умрём точно не сегодня.       — Не сегодня, — скандирует Хосок, залезая ему на спину и вдыхая запах пота. — Не сегодня.       Они вместе продолжают свой путь. Помимо друг друга у них есть две бутылки воды, горстка съедобных растений и работающий пистолет с одной-единственной пулей в магазине.