Их время на двоих.

Время. Оно течёт быстро и незаметно. Оно никогда никого не ждёт, и власть над ним не дана никому. Люди – существа, что так хрупки и смертны, особенно остро чувствуют его нехватку и быстротечность. Они чувствуют страх и ужас, глядя на часы, стрелки которых отсчитывают их жизнь. Контракт – тот самый, что возможно заключить с Цепями – даёт шанс сохранить молодость, сохранить красоту и величие, но тело – нет. Оно умирает медленно, годами, наполняется силой Бездны, как наполняется вином кувшин перед ужином, гниёт изнутри от этой тьмы, разрушается, чернеет, умирает. Брейк знает, каково это – умирать с мучительной медленностью, умирать изнутри, оставаясь целым снаружи. Он, как никто другой, знает важность и ценность времени. Когда это началось? Когда он стал считать минуты и секунды, когда стал думать, что завтра может никогда не настать для него? Брейк не знает. Точнее, не помнит. Не помнит, когда его время стало стремительно сокращаться. Вереница красных пятен, боли и усталости тянется слишком долго, чтобы помнить, и слишком мучительно. Он считает минуты и секунды, но дни – нет. Утро сменяется ночью, и так беспрестанно, бесконечно. Раньше он помнил, какое сегодня число, а теперь – нет. В комнате, где он теперь живёт, нет календаря. Есть лишь огромная широкая кровать, в которой он проводит целые дни. А ещё есть Шерон. Шерон проводит с ним почти всё свободное время. Он плохо спит ночами, поэтому слышит, как тихонько, едва только рассветёт, она прокрадывается в его комнату, осторожно открывая дверь и протискиваясь внутрь, как ставит возле порога туфли, которые снимает ещё в начале коридора, боясь нарушить его хрупкий сон стуком каблуков. Брейк слышит, как мягкой поступью босых ног она идёт мимо кровати к тумбочке, как задерживается ненадолго рядом с ним и смотрит на него и сдерживает слёзы – он знает это, хотя ни разу за эти два месяца не видел, как она плачет. Затем он чувствует запах свежих цветов – цветов из сада, что простирается за его окном, и мысленно улыбается. Шерон приносит цветы каждый день, несмотря на то, что предыдущий букет ещё прекрасен, как и в первый день. Она меняет воду несколько раз в день, уверяя, что так надо, хотя Брейк, не сведущий в садоводстве, знает, что это совершенно излишне. Также он знает, что Шерон сама готовит ему завтрак – изумительный завтрак, которого он ждёт весь день и всю ночь. Она не признаётся в этом, не говорит, а он и не спрашивает, потому что знает, и этого вполне достаточно. Достаточно для того, чтобы ждать «завтра» и хотя бы ненадолго, но прекращать считать секунды. Это утро – не исключение. Ещё издалека он слышит тихий стук каблуков, неожиданно прерывающийся спустя несколько секунд. Брейк лежит и слушает, ждёт, когда откроется дверь, едва слышно скрипнув, и в комнату зайдёт его драгоценная госпожа в лёгком летнем платье и подвязанными в хвост волосами. Он не знает это наверняка, но предпочитает представлять Шерон именно такой – молодой, прекрасной, в ярко-голубом платье, с широко раскрытыми блестящими глазами и улыбкой на алых губах. Он представляет её такой с тех самых пор, как перестал видеть. В тот день на ней было новое голубое платье, а ещё – её день рождения. Шерон заходит почти бесшумно внутрь, и комнату заполняет запах цветов – в этот раз лилий: Брейк теперь удивительно точно определяет цветы по запаху. Девушка аккуратно ставит туфли возле двери и затаивает дыхание, когда каблучок одной туфельки слишком громко стукает о пол. Зарксис прячет улыбку и слушает дальше. Ему больше ничего не остаётся, кроме как слушать и чувствовать, когда весь его мир погрузился во тьму – настоящую, непроглядную тьму. Шерон останавливается возле его постели и стоит чуть дольше, чем обычно. Быстрый взмах руки – наверняка, чтобы утереть слёзы, – и мягкие шаги к изголовью, где затем плещется вода и меняется запах цветов. Она уносит старые прочь и выбрасывает их, хотя они ещё так свежи и прекрасны. Брейку жалко красивый пышный сад, в котором так любила гулять госпожа. Теперь ему кажется, что там не осталось ни клумбы. Он открывает глаза, когда слышит тихий всхлип. Глупая привычка. И смешная до боли: зачем человеку, который слеп, открывать глаза? Шерон затихает почти сразу. Ещё несколько движений, чтобы привести себя в порядок, хотя это тоже излишне. Он всё равно не увидит её расстроенного лица и опухших от слёз красных глаз. Как не увидит, какого цвета на ней платье и лента, которой подвязаны волосы. Как не увидит её широко раскрытых глаз и алых губ – тех самых губ, что так желанны. Брейку пришлось научиться довольствоваться лишь её голосом и запахом – запахом волос и цветов, что она приносит каждое утро. – Уже проснулся? Её голос почти ровный. Шерон всё труднее и труднее скрывать в нём боль и отчаяние, скрывать дрожь, что окутывает её тело и мысли каждый раз, когда она заходит в эту комнату – комнату, что находится в дальнем крыле поместья и забыта всеми, кроме нескольких слуг и юной госпожи. – Давно, – отзывается он и прикрывает веки, пряча невидящий, бессмысленный взгляд единственного глаза от девушки. Шерон тихо вздыхает и присаживается рядом, расправляя складки на коленях. Она всегда так делала и делает до сих пор – Зарксис уверен в этом. – Где мой завтрак? – наигранно капризным тоном спрашивает он, пряча от неё улыбку, и Шерон вскакивает с кровати, как ошпаренная. – Завтрак… – растерянным голосом тянет она и только собирается уйти, как Брейк хватает воздух перед собой и задевает её руку. Шерон замирает, а он возвращается в прежнее положение, с досадой и болью сжимая пальцы в кулак. Бесполезный. Какой бесполезный и беспомощный он теперь. Лежит целыми днями в постели, почти не встаёт, и кашляет кровью, пятная накрахмаленные белоснежные платки. Приступы стали более частыми к весне, но сейчас – лето. Шерон сказала ему об этом, и с наступлением лета дышать стало много легче. Но не настолько, чтобы свободно передвигаться по дому. Брейку противно и мерзко быть столь слабым, а особенно – показывать свою слабость другим. Наверное, поэтому он запер себя в этой спальне, чтобы оставаться невидимым. Невидимым и забытым. Навсегда. Шерон возвращается к нему и осторожно касается его ладони. Её пальцы горячи и тонки. Он чувствует дрожь по телу от этого прикосновения – дрожь контраста ощущений: горячего по холодному. Не отзывается, не сжимает её пальцев в ответ, хотя знает, что ему можно, что Шерон не будет против. Но он не имеет права привязывать её к себе, как и привязываться к ней самому. Как и любить её так сильно, чтобы ждать «завтра», завтрака и свежих цветов. Как и ждать этих прикосновений и голоса, зовущего его по имени. – Я не голоден. Лучше просто расскажите что-нибудь. – Рассказать? – удивлённо спрашивает она и тихонько кашляет, пытаясь загладить вину за свою несдержанную реакцию. А всё потому, что он никогда не просил её об этом. Никогда. Шерон знала – знала то, что Брейк ненавидит свою слепоту и слабость, которые остро ощущаются в подобных просьбах. Он ненавидит их так люто, что молчит почти всё время, не подпускает к себе, не делится с ней своей болью. А ей так хочется быть ему полезной!.. Шерил постоянно сердится на неё за эту слабость, за её навязчивую идею и бесконечный страх за Брейка. Потому что Шерон слишком много времени проводит в его покоях без надобности. Потому что Шерон плохо спит и ест, теряет вес и блеск в глазах. Потому что Шерон перестала интересоваться светской жизнью, модой и работой. Потому что Шерон увядает на глазах. Она и сама знает это, но всё, что её тревожит сейчас, – это Брейк, только он и больше никто. Она боится, что он исчезнет из её жизни тогда, когда её не будет рядом, один, в этой почти пустой комнате, в которой без его дыхания совсем станет тихо. – Госпожа? – зовёт он, и Шерон вздрагивает, встряхивает головой, отгоняя навязчивые мысли. Брейк не видит её улыбки, но она всё равно улыбается, потому что он любил её улыбку. Она только сейчас поняла, насколько ценными могут быть такие незначительные на первый взгляд вещи. После того, как тело Брейка стало умирать ещё быстрее, она поняла многое из того, что никогда не понимала. Как и то, что нуждается в Зарксисе больше, чем в ком бы то ни было. – Что я могу рассказать? – тихо спрашивает Шерон и отводит взгляд в пол. Рассказывать ей совершенно нечего, ведь она так давно не выходила в свет, не устраивала приёмы, не появлялась в Пандоре и не виделась с друзьями. В этом доме стало теперь невероятно тихо, как не бывало прежде, а она спит в соседней комнате у самой стены и всю ночь вздрагивает и прислушивается к звукам. Она потеряла аппетит и ест насильно, с трудом проглатывая пищу. Иногда у неё кружится голова, а запястья стали совсем тонкими и худыми. Порой Шерон рада, что Брейк не видит её, и ненавидит себя за это. Как и за то, что девушка в зеркале слишком худа и печальна, слишком бледна – совсем не та, которую помнит Зарксис. Она разочаровала бы его, имей он возможность снова видеть. – Опишите мне комнату, – наконец, говорит Брейк. – И то, что находится за окном. Опишите мне тот дуб, если он ещё стоит. И себя... Опишите мне себя, госпожа: ваше платье, причёску, ваше лицо и руки. Мне начинает казаться, что я забываю вас, а я не хочу. Не хочу забывать. – Он болезненно кривится и прячет лицо за ладонями, будто пытаясь укрыться, будто стыдится, и пепельные пряди волос разлетаются со лба в стороны. Шерон молчит и пытается понять, шутит он или нет. Потому что Брейк никогда не показывал, как слаб и несчастен. Он шутил и смеялся над другими, уверял всех в своей непоколебимости и силе. Но никогда – никогда! – никому не говорил, как страдает и чего боится. Никогда в его голосе не было столько отчаяния, слабости и боли. Шерон жмурит глаза, пытаясь сдержать слёзы, а лицо Брейка плывёт в стороны, размывается, теряя свои прекрасные очертания. В этом сильном теле ещё теплится жизнь, но как же холодны его руки и как бледны губы. Бледные губы, что иногда становятся алыми, как красное вино. Шерон помнит окровавленные платки слишком хорошо, слишком точно, потому что меняет их сама. Сжимая в руке накрахмаленную ткань, изрытую кровавыми пятнами, она роняет на неё слёзы, отчего и без того тёмно-багровый оттенок становится ещё темнее, и всхлипывает втайне от всех, прячась за стенами необжитой комнаты поместья или глубоко в саду, где её никто не услышит и не увидит. Женщине из дома Рейнсворт нельзя плакать, нельзя быть слабой, но она не может. Не может иначе, потому что её сердце рвётся на части и собирается вновь каждую минуту, потому что ночи тревожны и холодны, несмотря на жаркое лето, потому что дыхание Брейка всё чаще и чаще и всё более тяжёлое. Шерон сняла все часы в доме, которые была способна снять без помощи слуг со стены. Она спрятала их ото всех, чтобы не слышать тиканье стрелок и не думать о «завтра». Потому что «завтра» может и не быть. Оно исчезнет с последним вздохом из крайней комнаты в южном крыле поместья. Оно исчезнет вместе с Брейком, потому что без него «завтра» – это только тьма. – Ну же, госпожа, не плачьте. Вы как будто уже со мной прощаетесь. Брейк прерывает её своим шутливым тоном, вырывает из пропасти мыслей, и Шерон трёт щёки, стирая слёзы, которых не заметила. Её сердце болит и рвётся на части. Она любит его, любит Брейка, любит так сильно, что не может больше произнести его имя вслух. Её губы дрожат, и не только губы – она вся дрожит, когда думает о том, что он может умереть. А он умрёт – в этом нет сомнений. Потому что он слабеет и чахнет у неё на глазах. Слишком быстро, слишком стремительно. Шерон готова на всё, чтобы остановить это, остановить время и вернуть жизнь в это ослабшее тело. Она готова отдать свои годы, чтобы Брейк смог пожить ещё немного, и готова лишиться зрения, чтобы он мог видеть комнату, окно, старый дуб и цветы, что она приносит. Чтобы мог видеть, какое на ней платье, а платья на ней почти каждый день новые. Она наряжается в свои лучшие наряды, зная, что он не увидит их, но ей немного, но приятно чувствовать себя прекрасной рядом с ним. – Стены всё так же зелёные. Ничего не изменилось. Старый дуб к лету покрылся сочной зелёной листвой. В конце весны он пострадал от штормового ветра, и несколько ветвей было поломано, но сейчас это едва ли заметно. Он простоит ещё…ещё…столько… Шерон зажимает рот ладонью, заглушая всхлипы. Дуб простоит ещё столетия, но Брейк не увидит этого. Он может также не узнать, когда появится первый жёлудь, не узнать, когда осенний ветер сорвёт последний лист, не узнать, когда пойдёт первый снег. Его жизнь заключена в трёх месяцах лета, а день рождения – в сентябре. Она хотела приготовить торт на праздник, но теперь недели практики – лишь утраченное время. Время, что она могла провести с ним. – …голубое. Моё платье – голубое. Оно простое, зато невероятно яркое, и белая лента разбавляет тон. Такой же лентой я подвязала и волосы. Они немного отросли за весну. Я хотела подстричь, но не решилась. – И правильно сделали, госпожа. Мне нравятся ваши волосы. Они прекрасны. Как и вы. – Он слабо улыбается, впервые за долгое время, и Шерон задыхается от боли и досады. Она встаёт, кусая губы в кровь, и смотрит в зеркало напротив. – Ты ошибаешься… Ошибаешься, Брейк. Не прекрасна… Я больше не прекрасна. Брейк тянет руки вперёд, но Шерон быстро уходит, забыв забрать свои туфли. Дверь громко хлопает, и в его мире вновь становится тихо и пусто, как бывает всю ночь. Он беззвучно стонет в кулак и кусает костяшки пальцев, почти что с ненавистью вгрызаясь в кость зубами. Он видит голубое платье и улыбку и помнит запах сладкого торта. Помнит вечер, когда Шерон вязала ленту в волосах, подаренную мамой, и радостно смеялась. И помнит, как в эту звёздную ночь бездонная мгла неба накрыла его мир и забрала улыбку и лицо любимой женщины, теперь утратившей свой прежний свет. Только сон забирает с собой всю боль и отчаяние. Только в забытье он не чувствует и не слышит. Он просто плывёт по течению чёрно-белых снов, в которых видит то, что было с ним на протяжении всей жизни. Когда он просыпается, то слышит чьё-то дыхание в комнате. Но это не дыхание Шерон – оно слишком тяжёлое для его госпожи. Брейку нужно с минуту, чтобы прийти в себя и отогнать остатки сна, а также подумать о том, кто это может быть. Лишь после этого он решает шевельнуться и показать, что больше не спит. – Брейк, ты стал слишком много спать. – Голос Шерил так давно не звучал в этих стенах, что Зарксис чувствует неожиданную волну радости и садится, слишком резко для больного человека. Он тянет руку к платку, и женщина вкладывает кусочек ткани его в ладонь. Он не в силах её поблагодарить, и «Спасибо» тонет в новом приступе кашля и привкусе железа во рту. – Совсем раскис, – замечает герцогиня, и за шутливо-строгим тоном Брейк чувствует печаль. Женщины дома Рейнсворт не слабы, но даже у них есть чувства. – Шерон тоже раскисла. Плохо ест и совсем не спит. Ты ведь знаешь, что она плачет? Она никогда не плакала. Даже когда была крошкой. – Шерил устало качает головой. Годы затронули её тело, в отличие от него, но герцогиня ещё полна жизни, а он – нет. Бездна пожирает его изнутри, как рождественский пирог, и он не может остановить этот процесс. Как не может остановить слёзы своей госпожи. – Вразуми её. Я знаю, тебя она послушается. Заставь её жить снова. Вдохни в неё жизнь, Брейк, иначе она умрёт. Голос Шерил ещё звучит в его ушах даже спустя целый час. Брейк сидит у изголовья и смотрит в темноту, бездвижно замерев в постели. Он не может позволить Шерон умереть. Не раньше него и ещё долгое время после него. Шерон должна жить, завести семью и прочитать все свои романы, коих немыслимое количество. Он знал, что она плачет, но не знал, насколько сильна её печаль. Ему стоило лучше притворяться. Поэтому, чтобы исправить всё, он должен всё решить. Дверь скрипит и отворяется. Сердце в груди невольно ёкает, когда он узнаёт знакомые шаги. Это Шерон, его прекрасная госпожа. Она идёт слишком неуверенно, будто чего-то боится. Её дыхание так часто, что Брейк встревоженно ведёт плечами, пытаясь справиться с тревогой. Он замирает в ожидании, прислушиваясь к собственному ритму сердца, и постель рядом с ним проминается. – Мне сказали, что сюда приезжала моя бабушка. Она говорила с тобой? Что она сказала? – Она сказала мне, что вы невероятно глупая госпожа, которая совершенно о себе не заботится. Вы встаёте слишком рано и ложитесь слишком поздно. Ваш организм не выдержит такого стресса. Почему вы не спите, хотя знаете, что так загоните себя в могилу вперёд меня? – Всё в порядке. – Неправда. Как долго вы будете обманывать меня и себя? Подайте мне вашу руку. – Брейк раскрывает ладонь, и Шерон неуверенно касается пальцами его руки. Он сжимает её ладонь и скользит выше, чувствуя под пальцами худобу запястья. Тонкие, какие тонкие у неё теперь руки! – Госпожа… – Это мой выбор. Я не дам тебе умереть. Никогда. Я не позволю этому случиться. Я сделаю всё возможное, чтобы ты жил. И я хочу быть полезной. Полезной для тебя, поэтому не запрещай мне. Не запрещай мне заботиться о тебе, Брейк. Не прогоняй меня, не отдаляйся. Я хочу быть рядом, а не на балах в чужих поместьях. Они так скучны, так однообразны… – Там музыка и танцы. А здесь лишь серый быт и слабое дыхание смерти. Нет, не отрицайте. Вы чувствуете это, как и я. Вы не можете не чувствовать, потому что вы всегда были невероятно проницательны и чутки. Мой путь почти закончен, а ваш только начинается. Не губите свою жизнь. Я хочу умереть, зная, что вы будете жить. – Но я не буду!.. – Она хватает его руку, впиваясь ногтями в ладонь, хватает так, будто тонет в море. – Не буду! Я не смогу! – Почему же? – тихо спрашивает он, и Шерон застывает с широко раскрытыми глазами, полными слёз. Застывает, всё так же сжимая его руку, и смотрит с непониманием и болью. Почему же он не понимает? Почему он спрашивает о вещах, что так понятны? Она прижимает к щеке его руку, цепляясь за слабое тепло, и Брейк ведёт ладонью по её лицу, к губам. Ведёт нежно, удивительно нежно, что внутри неё замирает душа. Его пальцы почти задевают уголок рта и замирают рядом на миг, а затем опускаются вниз, обратно на постель, высвобождаясь из её рук. Шерон чувствует разочарование и досаду, глядя на его холодную ладонь, так и не достигнувшую её губ, и касается пальцами щеки, пытаясь удержать остатки ощущений на коже. – Вы так худы. Не надо так. Вы должны хорошо питаться. Иначе однажды не сможете прийти ко мне, чтобы принести цветы. Знаете, я уже научился различать их по запаху. Только мне интересно, остались ли хоть какие-то растения у нас в саду теперь? Я бы хотел немного прогуляться. Он должен заставить её жить. Не видеть любимого лица больно, но ещё больнее – сами мысли о том, что этого лица может не стать в этом мире. Брейк знает, каких усилий стоит Шерон сдерживать свои слёзы при нём, знает, что не всегда выходит. А ещё он знает, что она улыбается, сейчас, в эту минуту, услышав его слова о прогулке, и от этого ему хочется видеть – забытое давным-давно желание, от которого он отрёкся, когда понял, что оно неисполнимо. Он хочет увидеть её улыбку, её лицо. Хочет, как и прежде, идти рядом с ней, пить чай и обсуждать любые темы. Воспоминания слишком свежи, как и раны, наносимые ими, но он позволяет себе вспомнить – вспомнить то, что желал забыть. Запах цветов окружает его, обволакивает, оплетает, точно сеть, когда Шерон ввозит его в сад. В кресле-каталке, которую изготовили для него сразу, как только он потерял возможность свободно передвигаться, и которую он так люто ненавидел и считал позором. Солнце приятно греет лицо и руки. Он запрокидывает голову, пытаясь нарисовать в воображении ясное небо, и слабо выдыхает, когда Шерон замирает, и её руки ложатся на его плечи. – Госпожа? – зовёт он, не понимая причины задержки. – Знаешь, Брейк. Сейчас мы стоим перед тем самым дубом. Он просто огромен. Ещё один шаг, и мы окажемся в его тени. Я…– она замолкает, чуть сжимая пальцы на его плечах. Её прикосновения удивительно мягки и аккуратны, словно она боится неосторожным движением нанести ему вред. В маленьких ладонях Шерон заключена огромная сила – это в крови у Рейнсвортов. Брейк печально улыбается, вспоминая все те удары, что нанесла ему госпожа веером. Теперь она не поднимет на него даже голос. – Я хочу почитать тебе. – Хорошо. Он поднимается с кресла, и Шерон помогает ему присесть под деревом. Лишь почувствовав за спиной твёрдость коры, Брейк позволяет себе отпустить её руку и расслабиться. Где-то глубоко внутри Гордость недовольно кривит губы, но в этот раз он должен забыть обо всех предрассудках. В этот раз он должен позволить себе быть слабым и дать своей госпоже шанс заботиться о нём, не стесняясь. – Очередной роман? – насмешливо спрашивает он, услышав шелест страниц, и Шерон чуть пихает его локтём в бок – так по-детски и трогательно, что в груди защемляет. Она села рядом с ним и теперь сидит, прислонившись к нему плечом. Он чувствует странное спокойствие и безмятежную радость, столь непривычную ему уже за столько месяцев скорби и отчаяния. Шерон начинает читать, но слова проходят мимо, не задерживаясь. Её голос звонок и чист – он так давно не слышал его именно таким, что нет ни желания вникать книгу, а только наслаждаться чтением. Шерон вздрагивает, когда он вдруг кренится в бок и опускает голову ей на колени. Её голос затихает, замирает и дыхание, только чаще начинает биться сердце. Брейк слышит и чувствует его стук, и его собственное сердце нагоняет чужой ритм. Ещё миг, и ладонь Шерон опускается на его лоб, откидывая с него чёлку. Тонкие пальцы скользят вверх, зарываясь в волосы, и что-то невероятно тоскливое в этом движении. Брейк не двигается, опьянённый своей смелостью. Он слишком долго молчал и только слушал. И слишком долго отрицал то, что ему давным-давно позволено всё. – Мне нравится, когда вы касаетесь меня, – тихо произносит он. Рука Шерон замирает, но лишь на секунду, а затем скользит сквозь волосы дальше, к лицу. Ладонь касается щеки, медленно ведёт невидимую линию к губам, а затем тонкие пальцы дотрагиваются до чуть приоткрытых губ – бледных тонких губ. Она молчит, ничего не говорит, но её движения полны смысла. Брейк выдыхает сквозь её пальцы и целует кончики, один за другим, мягко сжимая её ладонь в своей руке. Шерон не противится даже тогда, когда его губы касаются россыпи сосудов на запястье, и он отчётливо представляет себе тонкие синие и алые линии под кожей, когда целует их, представляет тонкую белую кожу и выступающую возле основания ладони косточку. – Я слишком долго только слушал, – тихо произносит он, и Шерон наклоняется к нему, позволяя дотронуться до своего лица. Он скользит пальцами по щеке и скулам, по её губам, задерживаясь на них чуть дольше. Столько лет он мечтал коснуться её – коснуться не как госпожи, а как женщины. – Не госпожа. Шерон. Леди Шерон. Женщина, которую я люблю. По её щекам катятся новые слёзы. Он собирает их губами, сидя перед ней и расплетая волосы. Лента кружится и падает на землю, а он вдыхает запах её волос и целует скулы, покрывая их медленными поцелуями. Он целует щеку, зарываясь пальцами в русые локоны, и Шерон подставляет лицо, не боясь, что их могут увидеть. Он целует ей шею, целует скулы, а она выгибается и тихо стонет сквозь приоткрытый рот, опираясь ладонями в землю. – Я вижу вас. Вижу тебя. Сейчас я прекрасно тебя вижу, – шепчет он, выдыхая ей на губы, и Шерон держится за его плечи, тяжело и часто дыша. Длинные волосы, обычно всегда повязанные в хвост, рассыпаны по плечам и груди. Он представляет её именно такой, с пылающими щеками и полуопущенными ресницами, чуть вздрагивающими от нетерпения, с приоткрытыми алыми губами и прекрасной белой кожей. Он узнал её черты лица, он помнит, не забыл. – Моя любимая Шерон, – выдыхает он и целует её. Целует так, как не целовал ни одну женщину в своей жизни. Целует страстно и живо, самозабвенно и жадно. Так целуют только того, кого любят настолько сильно, что даже больно. Шерон отвечает на его поцелуй, неумело и сквозь слёзы, чувствуя жар и холод одновременно. Она обнимает его за шею, прижимается к нему всем телом, спеша насытиться неожиданной близостью, а страх овладевает её душой. Страх мерзкий, чёрный, тягучий, точно дёготь. Он наполняет кровь горьким ядом, обволакивает лёгкие, утяжеляет их, сдавливает. Потому что так целуют не только тогда, когда до безумия любят. Так целуют тогда, когда прощаются. Шерон плачет, сгорая от страсти. Она чувствует, что начинает задыхаться, и хватает ртом воздух, осторожно, тихо, чтобы Брейк не услышал. Но он слышит, потому что совсем рядом, потому что обнимает её, прижимая к груди, и гладит ей волосы и спину. Он слаб и болен. Ей кажется, что и она теперь ощущает во рту привкус крови, но зато его губы теперь стали ярче. Он целовал её так горячо, так жадно, что позабыл о том, что умирает. Но она помнила, каждую секунду их поцелуя, их страстной связи она помнила о том, что время для них течёт не так, как для всех. Оно течёт быстро, неправильно быстро, и Шерон вдруг понимает, что сегодня вернёт все часы на место. Просто потому, что больше не будет убегать. И просто потому, что убегать больше некуда. Не после того, как были произнесены все нужные слова. Она ужинает плотно, впервые за долгое время. Одна, в столовой, но это больше не заставляет её задыхаться и чувствовать невероятную пустоту в груди. Брейк сказал, что ей стоит лечь сегодня раньше. Она не хотела ложиться вообще, не хотела покидать его этой ночью, но он настоял. Делая глоток вина, Шерон прикрывает глаза, вспоминая голос Брейка. За окном раздаётся раскат грома. Столовый прибор выпадает из её рук, громко ударяясь о край тарелки. Звон заполняет столовую, оглушая, сливаясь с шумом дождя, и алое пятно ползёт по белоснежной скатерти. С несколько секунд Шерон смотрит на стол, на опрокинутый бокал, и слушает заглушающийся звон стекла. Когда кровавая капля стекает по скатерти вниз и расплывается на её голубом платье, что-то внутри обрывается. Этот дождь призван оплакать их чувства. Вспышка молнии за окном освещает комнату и безмятежное лицо Брейка. Шерон сползает на пол, закрывая лицо руками. Она прижимается спиной к изголовью и смотрит на своё едва различимое отражение в зеркале, а затем откидывает голову назад и закрывает глаза. Ей больше не нужно бояться. Не нужно вздрагивать и волноваться. Не нужно рвать цветы ранним утром и наливать воду в вазу. Не надо приходить в южное крыло и снимать туфли в коридоре. Ведь теперь в этой комнате бьётся лишь одно единственное сердце. И это сердце – её.