his tears in my veins

Воздух между нами насколько накалённый, что потрескивает от напряжения. Ещё бы. Я пытаюсь не палиться и мастерски делаю вид, что рассматриваю непонятного происхождения жидкость в моём стакане, кажется, это ром, но немного крепче. Возможно, коньяк, но всё-таки вкус не тот. "Марк, ты думаешь не о том", - шепчет мой внутренний демон, и я настойчиво пытаюсь прогнать его на неопределенный срок, чтоб хоть сейчас не мешал своими советами, но тщетно. Я все равно единожды поднимаю пьяные глаза на сидящего рядом, буквально в метре от меня, Назара и медленно сглатываю подступивший к горлу ком, вязкий и неприятный, будто напрочь скатанный из моих ошибок и не сказанных ранее слов, не сделанных поступков и движений. Он все так же уверенно и непоколебимо что-то тыкает в телефоне, будто пытаясь пробить там сквозную дыру. "Долго вы ещё будете молчать?" - спрашивает демон, недовольно скрещивая руки на груди и вздыхая, но я спешу успокоить его, что всё разрулю. Обычно, когда я так говорю, то всегда что-то идёт не так, как планировалось. У меня всегда идёт все не так, как планировалось. Karma is a bitch, помните? Я ещё раз нервно сглатываю образовавшийся ком, допиваю остатки рома (а, может, все же коньяка?) и поднимаюсь с места, направляясь в уборную. Приглушённая неоновая подсветка только режет уставшие глаза, я ещё секунду недовольно палю на неё, когда демон утвердительно кивает, нахуй вырубаю эти лампочки и сползаю по стене, обхватывая голову руками. Внутри всё кипит, как лава, бурлит и даже парует, белыми клубням выпуская наружу облака моей злости и ненависти к самому себе. По лбу стекает тот самый холодный пот, которого я так боюсь, а тело незаурядно потряхивает, будто в конвульсиях. Нет, нет, нет. Только не сейчас, молю. Только не припадок. Назар не должен видеть меня таким. Слабым. Только стоило мне подумать о шатене, как дверь в уборную со скрипом отворилась, и в проёме я увидел его силуэт. Блять, Вотяков, долго ты думал, когда решил идти за мной в туалет? "Почти семь минут", - констатирует демон, поглядывая на старинные фамильные карманные часы. Старье жалкое. Внутри абсолютно все горит, мне не легче даже тогда, когда Назар садится на пол рядом со мной (между прочим, в своих мега-дорогих штанах) и тихо шепчет: - Марк, я скучал... И снова трещит тишина блядская. - Зар, - окликаю я его по старой привычке и сразу одёргиваю себя мысленно, - штаны дорогие, испачкаешь. Но парень забирается ко мне на бёдра и, седлая их, отвечает: - Ты - дороже. Дальше всё так же, как впервые. Его холодные руки на моей шее тянут лицо ближе к себе, Вотяков отчаянно толкается языком ко мне в рот, будто ища там спасения от всех насущных проблем. Но проблема в том, что его единственная насущная проблема - это я. И вместо того, чтоб оттолкнуть, я лишь притягиваю шатена ближе к себе и запускаю руки под футболку, пересчитывая каждое ребро и утопая в волнах воспоминаний. Припадок прекращается сам собой, а Назар целует мокро, жадно и голодно, будто всю жизнь ждал этого момента, как ебанный Хатико. Я не могу не ответить, но воздуха вообще нет, и я нехотя отстраняюсь. Назар смотрит в этой жгучей темноте на меня, и я чувствую, что он плачет. Я притягиваю шатена ближе к себе и располагаю его голову на моей груди, зарываясь инстинктивно пальцами в его волосы, мягкие, как шёлк. - Эта ночь не последняя? - тихо шепчет Вотяков, хлипая носом. Мысленно мой демон отвечает: "Нет, не последняя", но я ведь никогда не слушаю его, по этому словно эхо повторяю за Назаром: - Последняя... Я чувствую его слёзы на моей футболке, и то, что он весь дрожит, и хочется его обнять крепко и не отпускать никуда. Ему любовь нужна, ласка. Он всё ещё ждёт того самого принца на белом коне из сказки, где он спасает принцессу и сказки, где он спасает принцессу и они живут долго и счастливо. Только я не могу дать ему всего этого. Я хотел забыть, но каждый раз, когда демон шептал уверенное: "Забудь, не причиняй боли ни себе, ни ему", я снова набирал номер шатена и плакал в трубку, словно ебанная истеричка. Он часто называл меня так. Мой Маленький Принц. Так хочется любить тебя до окончания воздуха в легких, до приятного щема в груди, до сорванного голоса и алых засосов на теле. Я прижимаю парня снова, вдыхая его запах и будто растекаюсь лужей по полу. Он снова молчит. Я снова молчу. Тишина снова трещит. В моем стакане уже нет рома. Только разбитые в прах сердца осколками жгут подкорку. И его слезы в моих венах.