Сома

Чтобы никто не знал, чтобы никто не догадался, Я никому не дал, а также никому не дался в объятья, И я всю правду расскажу тебе, лишь чтоб во всем опять себе соврать. pyrokinesis

Картман замахивается и бьет, не целясь. Зеркало в сантиметре от кулака угрожающе дрожит в раме, но остается на месте. Из него свои глаза смотрят с издевкой, и лицо говорит, не размыкая губ: «Ничтожество». В груди долбит часто и рвано. Он все проебал. На выбеленной стене застывают два кровавых пятна, въедаются глубоко — не смыть. Не исправить. Картман тянет в рот сбитые костяшки и облизывает по кругу, цепляя лоскуты разошедшейся кожи. Движения грубые, призванные не унять боль — усилить. На вкус она соленая, щиплет и жжет изнутри. Стекает яростью по щекам там, где несколько часов назад были чужие губы. Они много где были — теперь не избавиться, не забыть. Да он и не смог бы. Сколько раз пытался, а все к одному. Картман делает шаг назад и садится на бортик ванны, отнимая от лица распухшую руку. Отнять бы сердце так же, вынуть из горячей груди и оставить здесь, но нельзя. Оно бьется, и Картман думает, как жизнь могла прийти к этой точке. Точке невозврата.

***

Кайл всегда был проблемой. Бельмом на глазу, раздражающим до зубного скрипа и забирающим из мира все краски. Его можно игнорировать, если не смотреть в упор, и жизнь кажется вполне сносной. Даже нормальной, пока не понимаешь: оно уже внутри. Сидит где-то глубоко и зреет незаметным воспалением, а когда разрастается, то начинает болеть. У Картмана болит давно и сильно. Он глушит чувства колесами и алкоголем, борется с симптомами, но не с причиной: она всего одна и совершенно точно неизлечима. Через семь дней Кайл уедет в колледж, как и хотел, а Картман наконец вздохнет полной грудью. Как и хотел. Осталось убедить себя самого. В контактах находится номер, записанный четыре месяца назад «на всякий случай». Трубку снимают после второго гудка, и парень на том конце радостно соглашается на встречу, питая надежды на продолжение. В клубе Картман сжимает жидкие волосы на загривке, пока Кэвин (или как-то похоже) старательно сосет ему в туалете, отклячивая тощую задницу. Он ниже Кайла, коренастей, и цвет его волос напоминает ржавую водопроводную воду. Ничего общего. Картман трахает его механически, вжав лицом в грязную стену, и пытается сфокусироваться на внутренних образах. Но они никак не идут. Парень взвизгивает на каждый грубый толчок и стонет совсем уж мерзко. Картман кончает, не чувствуя никакого удовольствия, и уходит, пообещав позвонить позже. Придя домой, он удаляет номер и листает до утра старые фотографии, заливаясь не самым лучшим виски, пока перед глазами не начинает плыть. Боксерская груша раскачивается на крюке, как маятник, вбирая удары. В спортивном зале как всегда душно, от стойкого запаха пота и чьих-то носков режет в носу. Монотонные действия должны успокаивать, но злость Картмана не уходит, а концентрируется в кулаке. Снова и снова… пока не приходит осознание: больше ничего не поможет. Он проживает несколько дней как один и почти смиряется, заставляя себя поверить — отъезд Кайла ничего не изменит. Но меняет Кенни. Судьба всегда приносит его не вовремя, убивает так же, нелепо и невпопад. Он появляется внезапно, рассеивая духоту в гостиной Картмана и ленивый, ничего не значащий разговор. Стэну с Кайлом приходится оторваться от приставки, Картману — от рыжего затылка и третьей банки пива. Они не часто тусуются вместе, но сейчас собрались на «прощальный вечер» отдать дань уходящей школьной эпохе. Расширенные зрачки Кенни обещают всем интересное продолжение. — Угадайте, что дал мне добрый волшебник? Картман шутит неизменное про дохлых крыс и сифилис, получая в ответ улыбку и средний палец. Кенни в прекрасном настроении, поддержанном чем-то активным. — Я принес волшебные бобы, по-простому — Сома. Из недр драной парки выныривает коробочка, и Кенни с гордостью демонстрирует ее на ладони. Марш подходит ближе, перетряхивая четыре белые одинаковые таблетки, и смотрит так, словно ожидал от прославленного наркотика совсем другого. Фейерверков и радуги, светомузыки или сигнальной надписи «Опасно». Картману смешно. Он знает — самое ядреное химозное дерьмо всегда выглядит безобидно, а потом кружит тебя десять часов на кислотной карусели. Наутро тело ломит и хочется сдохнуть. Он пробовал достаточно в попытках пересесть с одного абстинентного синдрома на другой, более понятный. Не вышло. — Я один не врубаюсь? — Кайл оживает и сводит брови к переносице. Его омрачило незнание чего-то элементарного, того, о чем остальные давно уже в курсе. Картман объяснил бы, показал на пальцах, если бы попросили, но взгляд Кайла обтекаем и направлен не на него. — Ты че, не слышал? — Марш роется в телефоне, пытаясь найти наиболее емкий пост. Находит, а затем зачитывает вслух: «Южный парк стремительно захлестнул неизвестный наркотик, неофициально названный «Сомой». Те, кто пробовал его, говорят о поразительных видениях, изменениях восприятия и эмоционального фона. Наркотик не относится ни к одной известной группе веществ и, по предварительным данным, не имеет аддиктивного потенциала. Эффект от приема сравнивают с исполнением желаний, прозрением или божественным видением. Вокруг наркотика уже образовался культ, называющий «Сому» — Святым Граалем нашего времени». — И как оно работает? Кенни не очень радует кислая реакция (наверное, платил «волшебнику» задницей), но он растягивает улыбку на лице, делая скидку на неопытность: Кайл безумно далек от мира веществ. — Видишь то, что больше всего хочешь. — Клайд говорил, эта херня — просто чума! Полный отрыв от реальности, но без сюрпризов. — В точку. Как самый сладкий сон, но здесь и сейчас. Лучший трип в вашей жалкой жизни. Звучит заманчиво и почти гипнотически. Даже Кайл, равнодушный к любому допингу, смотрит на коробочку с интересом. — А плохо не будет? — осторожно спрашивает Марш и поглядывает на Кайла, будто задал вопрос за него. — Будет охуенно! — для убедительности Кенни разводит руками и добавляет: — Не ссы, не сдохнешь. Я проверил. Просто закрываешь глаза и кайфуешь, смотришь, как тебе отсасывает Миа Халифа. Ну, или Мистер Дарси. Он мельком подмигивает Картману и прикладывается к банке с пивом, рискуя получить за намеки аккурат промеж глаз. Но никто не реагирует, и Картман спускает злость на тормозах. Треп Кенни не слушают, а если слушают, то не придают сказанному никакого значения. Так уж повелось. — Ну, я за. Нужно же как-то скрасить последние дни свободы, а то уеду — вспомнить и ничего, — пожимает Марш плечами и тащит с кухни стул, не желая отрубаться на полу, в окружении крошек от чипсов и мятых банок. — Чего? Тебе тоже не помешает, Кайл. Рыжий смотрит как-то затравлено, потеряв в момент единственного союзника. Кайл думает, взвешивает. Наверное, вспоминает, как его выворачивало от трех лишних стаканов на новенький ламинат Келли и другие стыдные эпизоды. Их было много — все и не сосчитать. Любимый Картмана — когда он тащил еврея на себе, а тот был пьян в дрова и с трудом волочил ноги. Дорогого, любимого Стэна забрала Венди, и он уехал, особо не парясь. Картман парился, слушал несвязный бред про звезды, глаза и ментальные связи. Нес Кайла, невесомого как девочка-пятиклассница, и поражался, как ему удается выговаривать такие сложные слова, как «ментальный». Потом Кайл все забыл или сделал вид, а Картман отложил воспоминание в личное. Теперь Кайл, не пьющий вечность сверх меры, осторожный и здравомыслящий, вдруг меняется в лице и говорит: — Знаешь, а ты прав. Картман с Маршем удивляются почти синхронно. Решение странное и совершенно Кайлу не свойственное. Но Кенни не дает разговору затянуться дольше и передает коробочку по кругу, выглядя подозрительно довольным. — Тогда в путь, в дивный новый мир! Для вновь прибывших: жрешь целиком, не раскусывая. Минут пятнадцать, и ты в космосе! …Или в аду. Тут как повезет. Картману везет редко. Он цепляет таблетку на язык и глотает без сожалений, зная наперед, что нарисует воспаленное сознание. В лучшем случае — картинки, на которые он сможет потом передернуть несколько раз, в худшем — подарит не самый приятный трип. Переживал и не такое. Кайл другой. Смотрит на пилюлю нерешительно долго, и Картману кажется, сейчас тот даст заднюю. Скажет, что наркота не для него, он не торчок и даже не любитель. Тряхнет головой и будет цедить банку пива весь вечер, словно в ней Дом Периньон семидесятого года, не позже. Но он облизывает губы и отправляет таблетку в рот. Пересекает черту своих принципов и другую, буквальную, когда садится на диван рядом с Картманом. Дистанция непростительно близкая. — Подвинься, жид. Ты не один, — рычит Картман привычно, и на секунду взгляды встречаются. Понять, о чем думает Кайл, невозможно, но он ничего не отвечает, и это странно само по себе. Неправильно. Вторая неправильная вещь за один вечер — слишком много для идеального Кайла Брофловски. Что дальше? Отречение от веры? Поступление в колледж искусств вместо юридического? Мысль саркастическая становится тоскливой и колет точно меж ребер. Последнее совместное лето пронизано сожалением по тому, чего никогда не случалось. Нужно «перестать поджимать яйца», как говорит Кенни. Расслабиться и ждать. Картман прикрывает глаза на пару минут, но знакомый до боли голос вдруг зовет его, звуча подозрительно близко. — Картман. Кайл сидит полубоком, положив голову на спинку дивана, и выглядит как-то потеряно. — Че надо? — отвечает он буднично, не дернув ни единым мускулом на лице. Тактика, отточенная годами. — Чего мне ждать? Прихода, логично же. Еврейских фантазий, за возможность увидеть которые Картман продал бы душу дьяволу или стал раввином. — Ничего. Меньше думай, а то мозги расплавятся. — Не могу, — признается он виновато и подтягивает к себе ноги, обхватывая руками костлявые лодыжки. — Как это вообще бывает? Ну, там, в глазах темнеет, голова кружится и всякое такое? Ты ведь наверняка пробовал… — Блять, Кайл! Хватит вести себя как гребаная целка. И с чего ты решил, что я знаю больше твоего? — Ну… не знаю. Ты такой спокойный. — А каким мне быть? Ерзать, как ты на жопе, пока штаны не сотрутся? Злость Картмана показная, защитная, не работает. Никто не нападает, не морщит переносицу, не отворачивается. По зеленой радужке глаз медленно ползут блики, и голос Кайла тихий, почти шепот. Ему хочется поговорить с кем-нибудь, отвлечься от вороха мыслей. Картману хочется поймать рыжую прядь и намотать на палец. — Не накручивай. Ты поймешь по ощущениям. — Да… ладно. Минуты похожи на вечность. Шипит пивная банка, отстреливая металлическим язычком, и Кенни выпивает ее залпом, растягиваясь на полу. Какая по счету? Внутри него — чистый яд, смесь стимуляторов и галлюциногенов, сушеные шляпки неизвестных грибов, Сома, алкоголь и хер знает что еще. Сладкий сон, приправленный криками умирающих. Это убивает быстрее, чем фура, выскользнувшая из-за темного поворота на полном ходу. Но чем страшнее, тем лучше. Солнце клонится ниже. Стэн обмякает в кресле с глупой улыбкой и засыпает натурально, кажется. Кажется, Кайл опять открывает рот. — Картман, ты что-нибудь чувствуешь? — Не знаю, — почти честно, — если ты перестанешь отвлекать меня и пиздеть, может быть, почувствую. Кайл не отвечает, думая о чем-то своем. Самый длинный их разговор за последние месяцы, личный, пусть и не содержательный. Скоро не будет и такого. Кайл избегает его, хотя Картман давно перестал устраивать публичные сцены расправ и скандалы, называя Кайла жидом только в исключительных случаях. Привычка, греющая душу. Одна из немногих вещей прямиком из беззаботного детства. С тех пор много воды утекло, а желание до Кайла осталось. Разрослось раковой опухолью и пустило в каждый орган метастазы. Летальность высока и неминуема. Сердце замедляет ритм, пропуская удары. В гостиной нет часов, но и без них понятно — пятнадцать минут прошло, по ощущениям — все сорок. Что-то незримо меняется, электризуя воздух бледными нитями. Они стягиваются вокруг напряжением, и свет люстры переходит от желто-синтетического до приглушенно-синего. Началось. На скулы Кайла градиентом ложатся тени, и он спрашивает: — Можно? Картман кивает, не задумываясь над странным вопросом. Кайлу можно всё. Контуры комнаты становятся не четкими, как будто на лицо нацепили очки с неправильными диоптриями. Сбили фокус, а потом настроили заново. Только на него. Кайл склоняет голову и берет ладонь Картмана в свою, удерживая в изящных пальцах. Он — иллюзия, реальная до дрожи. До каждой бледной веснушки и морщинки вокруг крыльев носа. Картман тянется к его лицу, прикладывая руку к чужой щеке. От линии челюсти до виска, осторожно, словно от неверного движения видение растает. Кайл другой, правильный, улыбается открыто, как ребенок, и накрывает ладонь своей. Теплой. С мозолью от ручки на указательном пальце. — У меня мурашки от твоего взгляда, — не говорит. Проливает звуки патокой, и Картман дергается, понимая, что если не сделает сейчас, то не сделает, наверное, уже никогда: отнимает ладонь от щеки, запуская пальцы в густую рыжую копну. В реальности (этой, потому что другие не нужны) волосы сминаются, покорные, как сам Кайл, ложатся кудрями в кулак. Спутываются ближе к затылку, и Картман дергает их, тянет в сторону, как представлял себе тысячи раз. Кайл стонет слаще, чем можно представить. Взгляд у него мутный, темный, как воды, в которых дна не разглядеть — сколько не пытайся. А если нырнешь проверить, то утянет на глубину — не выбраться. — Рви, если хочешь. Я ношу их для тебя. Хотел и вырвал бы с корнем, но сейчас не решается. Чувствует, как мажет плавно и безвозвратно. От Кайла — жар плавит воздух, и красные пятна ползут по лицу. «Для тебя» растекается где-то в желудке медоточивой ложью. У Кайла не для — против. — Или хочешь так, — он запрокидывает голову, подставляя шею с проступающим под ней пульсом, и ждет, пока ладони Картмана упрутся в кадык. Обхватят ее, тонкую и белую, в кольцо. — Знаю, хочешь. Всегда хотел. Ты зверь — не человек. Люди так не могут. Картман сжимает сильно, до хрипа, и целует в губы. От угла до угла. Они мягкие, раскрываются навстречу рваным вдохом, и язык скользит внутрь, упираясь в розовые стенки. Смешиваясь горячей слюной, желанием очертить по контуру и присвоить себе каждый миллиметр. Кайл не противится, выгибается навстречу и открывает красный рот. Пошло, бесстрашно. Словно всегда хотел отдаться чужому голоду и впитать до капли. Картман — зверь не по крови, над ним висит проклятие, и имя ему Кайл. Он виновник мировых войн, геноцида и суицидов. Бафомет с тысячей лиц, и все они прекрасны. Последнее здравое трескается. Картман отпускает шею, давая отдышаться себе и ему. А затем тянет ворот футболки и впивается в кожу жадным укусом, оставляющим синяк под ключицей. Отыгрывается болью за свою, кипящую, разъедающую. За то, как заламывал воображаемые руки и брал силой, прижимал весом к стене, целуя против воли. По-другому даже не думал. Но Кайл отдается сам, упирается руками в грудь и просит еще. Тяжелым дыханием в самое ухо. В губы, прокусывая нижнюю, набухшую, до крови. Зрачки дрожат под опущенными ресницами. Дрожит мир, схлопывается до нескольких метров дивана и пола. — Я так хотел тебя. Где ты был? — шепчет он, утыкаясь Картману в плечо. Оставляя через ткань ожоги, которые заноют напоминанием, когда все прочее поблекнет. Но то — потом, а сейчас все горит, искрится в глазах и под кожей. Без масок и полутонов. — Рядом. Но ты не видел. Хиппи был важнее. — Он друг, — оправдывается Кайл, вжимаясь сильнее в тело. Не врет, не может. — А я? — А ты — больше. С ним просто и понятно, а с тобой как на войне, шаг в сторону — и смерть. Искренность внезапная, лишняя, режет по живому, и Картман не хочет больше ничего слышать. Но не затыкает болтливый рот, а лезет под футболку и ведет линию по позвоночнику вверх, к острым лопаткам. Старается запомнить каждый изгиб, каждую родинку. Вдох-выдох. В узкой груди, под ладонью, сердце Кайла колотится о ребра, еще немного — и пробьет, вылетит. И его следом. Кайл — хрупкий снаружи, внутри, наверное, хрустальный. — Но меня тянет к тебе. Всегда тянуло. Тянет джинсы, тянет избавить Кайла от лишней одежды и вышибать из него стоны, пока голос не сядет до хрипа. До помутнения. Картман не отвечает, ловит его запястья и облизывает ладонь по всей середине, ощущая соленый привкус на языке. Такой же, как у слез. Кайл соткан из них, не выплаканных за годы метаний разума, задушенных самоконтролем. Он причина и следствие. Первородный грех. Его живот напрягается, когда Картман запускает руку под пояс джинс и сталкивает плоть через вымокшее белье. Вперед-назад. Она пульсирует горячей кровью в ладони, и Кайл не стонет — скулит, цепляясь за волосы Картмана. На коже остаются отметины от ногтей, раздираемые поверх новыми. Еще и еще, ему нужно больше. Он толкается сильнее в ладонь, и с каждым движением зрачки ползут вверх за линию ресниц. Хлюпает влажным смазка. Кайл растекается желанием, выходящим рваными звуками из приоткрытого рта. Без стыда, без морали. Он слаще любого сна, от него потрясающе горячо внутри и стоит так крепко, что джинсы вот-вот не выдержат. Все прочее блекнет, когда Кайл замирает в руках на долю секунды и заходится спазмами в каждой мышце. Кончает, рассыпаясь на мириады частиц чистого удовольствия и жадно хватает воздух. Картман готов доводить его до исступления столько раз, сколько позволит тело. Кайл — его, без остатка. Так заложено мирозданием. Они скованы вместе невидимой нитью, обвязанной вокруг шеи удавкой. Не красной — армированной. Такой, что если порвется, то от натяжения сперва срежет голову. — Будь со мной, — говорит Кайл сухими дрожащими губами, и во взгляде проблеском сквозит грусть. Тоска, вытесняющая возбуждение, которое, казалось, еще немного и перельется через край. Картман не знает, в каких уголках подсознания хранился такой сценарий, и не хочет знать, но целует в ответ сдержанно, словно не хотел секунду назад распять на диване и трахнуть. — Буду, — тихо произносит он, вплетая пальцы в рыжие волосы. Даже в полумраке они — яркое пятно, пахнущее цветочным шампунем и чем-то терпким. Неповторимым. Дурманящим разум одним фактом существования. Всё, что он делал, осознанно или нет, стремилось к одной цели — увидеть блеск в зеленых глазах. Потому что Картман есть разрушение по природе, буря, сметающая в прах, а Кайл — созидание и порядок. Одно бессмысленно без другого. И если нет его, то нет ничего. Понимание встает комом у солнечного сплетения и оседает в глотке металлической стружкой. Кайл растает как мираж, оставив после себя не дыру, а червоточину. И что не лей туда, что не закидывай — она будет расширяться, пока полностью не сожрет. Кажется, начинает отпускать. Веки тяжелеют и закрываются сами собой. Картман противится, но Кайл выскальзывает из объятий, и по телу тут же проходит мурашками холод. Мысли обрывками крутятся в голове, и его засасывает куда-то глубоко. В пустоту. Кто-то трясет его с силой за грудки, выдергивает обратно в мир. В гостиную, залитую желтым светом, от которого перед глазами идут пятна. Картман морщится и скидывает с себя руки Марша, почти не вслушиваясь в его треп. За окном — чернь кромешной ночи. Значит, прошло часа четыре, не меньше. В первый раз потеря времени пугает, теперь вызывает лишь разочарование. Реальность проясняется медленно, но неотвратимо, и от неё тошно почти физически. Картман выкуривает сигарету в три затяжки, наслаждаясь мерзотным привкусом и резью в пустом желудке. Никотин отвлекает от мыслей и Кайла, который, ожидаемо, смотрит куда-то сквозь, растрепанный, но абсолютно нормальный. Обычный. На нем нет довольной улыбки, как у Марша, и Картман чувствует некоторую солидарность. Они обмениваются невыразительными взглядами и говорят о Кенни, который свалил еще до того, как всех отпустило. А дальше… дальше схема ломается, и ломает ее Кайл. Он провожает Стэна, плетя на ходу не очень убедительные отмазки о том, почему он остается, а не идет домой. Марш колеблется несколько секунд, но уходит, закрывая хлопком дверь. Такой же отдается у Картмана в голове: происходящее выходит за границы простого «странно» и превращается в нечто иное слишком стремительно. На кухне Картман прикладывается к новой сигарете и ждет, пока Кайл появится в поле зрения. — Что ты видел? — спрашивает он в лоб, без вступительных реплик, будто надеется застать вопросом врасплох. Почти получается. Виски берет в кольцо одичавшим в миг пульсом. Равновесие шаткое, но Картман давно носит свою непроницаемую маску и голос остается ровным. — Тебя не должно ебать. Грубо. С такой провокации обычно начинаются все их перепалки, но сегодня все идет не по плану. Кайл заламывает пальцы, и Картман считывает в жесте нервозность. Панику, проступающую на светлой коже лица краснотой. — Что ты видел? — повторяет он механически. Почему-то ему нужно, жизненно необходимо узнать ответ на свой вопрос. У Картмана он, внезапно, есть. — Тебя. Говорит он серьезно, но сигарета дрожит в зубах, роняя пепел на кафель. Должно быть смешно, ирония такая черная, что нарочно и не придумаешь. Слово горчит на языке, втыкается ядовитой булавкой под корень, мешая сглотнуть лишнюю слюну. Оно — нож с зазубринами, воткнутый по рукоять. Давай, Кайл, возьмись и проверни. Но смеха не слышно — только собственное сбитое дыхание. Между бровей Кайла залегает морщина, словно он пытается решить сложную математическую задачу. — У тебя кровь идет. На пальце остается маленький красный след после касания о губы, но это ничего не значит. Картман сам же и прокусил. Как прокусывал в нарко-бреду щеки с изнанки. Иногда боль даже приятна. Он забивает легкие дымом одним полным вдохом и пожимает плечами, подчеркнуто безразлично. Это ничего не значит. Для Кайла, очевидно, значит. Показное спокойствие в миг дает слабину. Он трясется натурально, как продрогший пес на морозе, и дергает ворот футболки в сторону. Ткань трещит, трещит Кайл, взлетая на каждой гласной высокими нотами. — Это я сам сделал, да?! У ключицы багровеет, наливается фиолетовым слепок от зубов, и Картману хочется засмеяться. Ржать, согнувшись пополам, пока от напряжения мышцы живота не сведет судорогой и все капилляры в глазах не лопнут. Истерически, в голос, до драных связок. Может, тогда он проснётся, и окажется, что виной отходняки. Ебаный абсурд. Кайл ждет какой-то реакции, бледнеет то ли от злобы, то ли от непонимания происходящего, но Картману нечего ответить. Он все уже сказал, красноречиво и с чувством. Может только дополнить для симметрии. — Я хочу выпить. Есть что-нибудь крепкое? Да, член. Смех распирает грудную клетку до ломоты, и Картман с трудом попадает бычком в пепельницу. — Только коньяк. Собственный голос как будто и не его. На автомате Картман достает из шкафчика два стакана и бутылку. Плещет в каждый по половине, на глаз, разливая бурую жидкость на стол. — Тебе разбавить? — Нет. Кайл морщит нос с непривычки, опрокидывая выпивку размашистым глотком, и оседает на стуле. Смотрит на магнитики, висящие на холодильнике, на чайник и бежевые обои. На кафель с грязными разводами от пепла. Только не на него. Опять. Коньяк на вкус жгучий и омерзительный. Дерьмовый. — Не парься, я никому не скажу. Внутри невидимое надламывается с хрустом. С таким же сломается Кайл, если уложить его прямо здесь лицом в маменькину цветочную скатерть. Картман мог бы, он шире в плечах и сильнее. Голодный зверь внутри одобрительно скалится, но Картман дергает его за цепь. — Да насрать мне, ясно?! — выплевывает Кайл, одергивая ворот, словно укус зудит и мешает думать. — Тогда в чем проблема? Марш ничего не видел, я уверен, а Кенни насрать на все вдвойне. Постебется и забудет. — А ты? «А я сойду с ума», — Картман мог бы сказать как есть, но не станет. Для откровения нужно снять с души толстый панцирь, а Кайл не оценит жертву, и он говорит другое: — Что я? Кайл, это таблетка, приход, понимаешь? Она и только, другого не может быть. Картман верит в это, бережет мысль как последнее зерно здравого рассудка, не дающего сорваться в пропасть. Кайл может чувствовать что угодно, но так уж вышло — их чувства никогда не совпадают. — Не понимаю, — он тянет ладони к щекам, скрывая лицо. — Чего ты хочешь от меня? Извинений? Их не будет. Даже если бы я знал, что все реально, я бы сделал ровно то же самое. Картман дарит ему индульгенцию. Прячет обиду, но она просачивается наружу, и глаза начинает щипать. Он не готов сидеть с Кайлом на кухне и копаться в себе, получая жалость или сочувствие. Пусть психует: бьет его, посуду, окна, но только не так. — Я хотел тебя, по-настоящему, — глухо доносится до сознания, и оно отвергает сказанное как невозможное. Кайл пьян, частично обдолбан и несет чушь. — Завтра сам себе утром язык отрежешь. Если вспомнишь, конечно. — Вспомню и пожалею, если ничего не скажу тебе. Картман хочет вскочить и бежать из собственного дома как можно дальше. Дальше от Кайла, от давящей тишины, повисшей паузой в воздухе, и от себя самого. Кайл ебет ему мозг, ломая комедию, конец которой всем давно известен. Столько лет они играли в одну игру с разными правилами, но только сейчас Картман понял, что проиграл окончательно. — Эрик… Звук выводит из оцепенения. Кайл не называл его так целую вечность. — Скажи еще раз, — вылетает у Картмана прежде, чем он успевает подумать, и Кайл отрывает лицо от ладоней. Поднимает голову, одаривая пронзительно долгим взглядом. — Эрик. Повторяет он мягче, на выдохе, как жрецы произносят древние заклинания подле статуй божеств. Так, что от собственного имени внутренности скручивает и сердце ломает ребра. — Дело не в таблетке. Не ври, что в ней. — А есть разница? Они оба знают — разница есть.. — Я уеду через три дня. — Уезжай, Кайл. Оставь мне на память прядь волос и уезжай. На последнем слове голос предательски надламывается, теряя твердость. Жалкое сердце ноет в груди, несогласное с разумом, но Картман отмахивается от него. Не будет яркой бравады и киношных признаний в любви. Не любовь вовсе, а нечто иное. Безумие, взращённое из ненависти и обожания, политое страстью и удобренное наркотиком. Такому чувству еще не дали названия, из-за него убивают и предают. О нем пишут в книгах, и их тут же запрещают, пряча на самые высокие полки, подальше от детей. Кайл понимает по-своему, но не спорит. Встает и делает два шага в сторону, к столешнице с досками для готовки. Вынимает из деревянной подставки нож с широким лезвием и подносит к виску. Медь и сталь. Кайл вытягивает наугад рыжую прядь ближе к макушке и срезает одним махом под корень. Она ложится на стол перед Картманом, рядом ложится нож, прокрученный к нему рукоятью. «Возьми меня или убей» «Рви, если хочешь» Кайл ничего не ждет в ответ. Уходит, мазнув рукой по плечу. По касательной, слишком быстро, чтобы успеть перехватить налету узкое запястье. Входная дверь закрывается за ним с тихим скрипом. Пускай. Пускай все внутри горит адским пламенем. Картман пожалеет лишь о том, что не сам бросил первую спичку.

***

Он сидит в ванне минут сорок. Ноет разбитая рука, ноют виски, стягиваемые непрерывной головной болью, но даже она не в силах заглушить мысли. Слишком много сказано, слишком много принято неверных решений. Картман крутит в руках рыжую прядь и думает о ноже, оставленном на кухне. Символичнее было бы выбрать из двух зол третье и перерезать себе горло, закончив день на должном уровне. Дело не в таблетке, а в них самих. Картман бежит от себя, Кайл — от него, но неизменно делает круг, возвращаясь к исходной точке. В конце эта связь разрушит их, порознь или вместе. Только полный идиот будет отрицать случившееся. Сквозь маленькое окно пробивает первый неяркий свет, и телефон, забытый на раковине, вибрирует, загораясь новым сообщением. Картман тянется смахнуть его в сторону, но останавливается. Вглядывается в буквы с секунду, медленно моргая опухшими веками. В нем всего четыре слова, написанных на чужом языке как сакральная тайна. Так, чтобы понял только он. Sei mit mir, Eric. Они отдаются в мозгу эхом, эхом звучит в пустой комнате его надломленный голос. Ich werde. Immer.