Мост между ними

      Природа наградила Ши Уду холодной красотой, к которой не хочется прикасаться, чтобы не обморозить пальцы, приятным голосом, подобным убаюкивающему шуму волн, окатывающих берега, и тонкими губами, которые он раскрывал, только чтобы произнести какую-то чушь.       Хэ Сюань взял его за подбородок, повернул лицо к себе, а Ши Уду посмотрел ему в глаза, замолчав на полуслове. Чашу с вином он поставил обратно на низкий стол.       — Что? — Дерзко, недовольно, обиженно, потому что прервали его тихую болтовню.       Его глаза — глаза его брата; синий-синий цвет чистых вод и ясного неба.       — Ты красивый, — равнодушно произнес Хэ Сюань, большим пальцем потирая ему щеку.       Он говорил подобное часто, касался — тоже. Нужно было растапливать лед отстранённости аккуратно — согреть, но не сломать, — а это самый простой способ. Ши Уду был падок на лесть, любил её, хотя скрывал улыбку за поджатыми губами. Мелочь за мелочью, слово за словом, прикосновение за прикосновением, как камень за камнем Хэ Сюань выстраивал их отношения, как лестница по которой и поднялся от статуса какого-то бога до верного спутника. Самую большую роль сыграла маленькая слабость Ши Уду: нужно было лишь стать надежным, безотказным, заботливым другом для его брата, чтобы он позволял вот так свободно, легко, без пререканий прикоснуться к себе. Он почти вверил Хэ Сюанью самое дорогое, что у него есть, то, что важнее его жизни, — судьбу своего любимого брата, а значит, отдал ему в руки самого себя целиком.       — Я знаю, — огрызнулся Ши Уду, — скажи что-то новое.       Всё еще злился, но — ничего страшного. Если бы Хэ Сюаню до этого было бы хоть какое-то дело, он бы мог извиниться. Он выдернул из его волос заколку, и они вольно рассыпались по плечами. Ши Уду продолжал смотреть в глаза, действительно ожидая, что его будут восхвалять. Кто бы мог подумать, что главное их сходство с братом — наивность.       Хэ Сюань неторопливо развязал его пояс, развел полы ханьфу, сбросив его с плеч, и обнажив грудь и шею, которые всегда скрывали высокие воротники, чтобы никто не смог смотреть или дотронуться до того, что ему не положено. Ши Уду не сдвинулся с места и позволил себя разглядывать — почти привык, что тело, которое было его от рождения, теперь принадлежит не ему одному, и гордо выставлял его напоказ. Внимание — он, как и его брат, бессознательно требовали его много, так много, словно хотели купаться в нем вечно или, может быть, утонуть.       Скинув оставшуюся одежду, Ши Уду сел ему на бедра, и не спеша, плавно, без доли смущения, размазал по ладони масло, лаская себя между ног.       — Мин-сюн, — в отличие от Ши Цинсюаня, он произносил это как издевательство — ехидно, с едва заметной улыбкой, словно сделал приятную сердцу мерзость; дразнился, как заносчивый ребенок.       Несколько минут слабости, в которые он, прикрыв глаза, прикусывал нижнюю губу так, что она побелела, и глушил в себе стоны — идеальный момент, чтобы сломать ему шею, но Хэ Сюань не будет так снисходителен к нему: умереть в такой момент слишком хорошая участь. На лбу Ши Уду выступила легкая испарина, меж бровей легла складка, которую Хэ Сюань разгладил большим пальцем, и он раскрыл глаза, вновь выпрямившись.       Гордо поднятая голова, прямая спина, чуть приоткрытые губы, раскинутые по плечами волосы — воплощение холодного желания, спокойствие глубоких вод, правильная правильность. Он никогда не относился к людям по-людски — он здесь, чтобы получить удовольствие, скрасить вечер, а Хэ Сюань лишь инструмент, к которому он почти привык, который, так и быть, можно потрогать, который, возможно, не вызывал отвращения. И сейчас, держась одной рукой за плечо Хэ Сюаня, Ши Уду медленно опускался на его член.       Одним рывком Хэ Сюань стащил его с себя и толкнул в спину, и Ши Уду покорно, молча встал на колени, впившись руками в край стола. Такая послушность — плата за заботу. Оба брата всегда платили, возвращая даже больше, чем получали, но этого все равно было мало, чтобы искупить прошлое. Они, в прямом смысле, будут расплачиваться до смерти.       Кожа на выступающих лопатках Ши Уду натянулась так сильно, словно готова была вот-вот треснуть, и Хэ Сюань прикусил её, чуть оттягивая зубами, чтобы оставить след. Схватив его за шею, он ощутил, его кадык быстро заходил под ладонью. Любить Ши Уду нужно осторожно, но брать можно как угодно — сильно, грубо, быстро, нежно: ему нравилось все. В такие моменты на его лице отражалось настоящее наслаждение, ведь его любили, только его, а в мире нет лучшего комплимента, чем любовь. Поэтому Хэ Сюань предпочитал брать его сзади и видеть только, как покачивались, звеня, серьги в его ушах, перекатывались мышцы под влажной от пота кожей.       Ши Уду доверял ему настолько, что позволял сжать свою шею так сильно, что едва мог сделать вздох. Вот сейчас снова тот момент, когда можно было бы свернуть шею — раз-два, и месть совершена, — но это слишком просто. Хэ Сюань прикрыл глаза, представляя хруст костей под пальцами, последний стон и то, как тело Ши Уду обмякнет в его руках. Удовольствие вскружило голову, накрыло горячей волной и бросило вниз с самой вершины.       Хэ Сюань резко отпустил его, и Ши Уду лег лицом в стол, но лишь на несколько секунд, а потом сел рядом.       — Ты как всегда, Мин-сюн, — никакого недовольства в хриплом голосе.       Ши Уду был уверен в нем, верил ему, он думал, что знал его от и до. Хэ Сюань невольно улыбнулся. Он так долго строил этот мост доверия — так долго! — и так тяжело, таким трудом! Он так старался, чтобы мост был крепким и надежным — с такого никто не ожидает упасть, — и теперь нужно только ждать, когда тот обрушится под ногами Ши Уду вместе с его жизнью, и Хэ Сюань ударит по протянутой за помощью ладони человека, который завис над пропастью.       — Мне сложно сдерживаться рядом с тобой, — протянул он, накручивая прядь его волос на палец и касаясь их губами, — ты не поверишь, как сложно.       Ши Уду улыбнулся уголками губ. Лучшее достижение, новый камень на мосту, Хэ Сюаню не нужно было лгать — Ши Уду расслабился настолько, что позволял себе слышать только то, что хотел.