Мой голос для тебя...

      Поскрипывало перо. Мысли беспорядочно роились в голове, то и дело сталкиваясь, путаясь одна с другой, и в висках неприятно звенело ощущение, что вот-вот попадётся в руки, чудесным образом явится перед внутренним взором та единственная задумка, что эфемерным образом цельный день преследовала Николая и, собственно, стала причиной его ночного бдения над бумагой. Задумка, как любезно подсказывало подсознание, была чудо как хороша, но вот беда — всякий раз, стоило только усилием воли дотянуться до неё, ускользала и исчезала почти бесследно. В довершение ко всему, бедное сознание писателя, изнурённое сверх меры почти еженощными отлучками по делам служебным и неофициальным (читай: делам тайного общества), грозилось не выдержать очередной бессонной ночи, погрузив своего обладателя в спасительное беспамятство. И что самое соблазнительное — без всяких видений.       В полуотворённое четвертью часа ранее окно заглядывала и упруго покачивала ветвями высокая, развесистая черёмуха. Ветви были сплошь усеяны бледными тяжёлыми гроздьями, и по всей комнате стелился от них сверх меры насыщенный приторный аромат. Мысли в этом черёмуховом тумане путались ещё сильнее прежнего, а неровные строки медленно затягивались по кромке тем же туманом, заставляя слезиться уставшие глаза. Николай в отчаянии отбросил перо и уронил на резную спинку стула тяжёлую голову. Писать было совсем невмоготу.       Неожиданно дверь тихо заскрипела, распахиваясь, и несколько вороных прядей, свесившихся свободно за спинку стула, подбросило дуновением прохладного, даже немного стылого воздуха, какой обыкновенно бывает только лишь в старинных поместьях, когда потушены все свечи и длинные анфилады и коридоры совершенно безлюдны. Вместе с этим порывом в комнату проник и горький аромат табака — пусть и едва уловимый, в тяжёлом черёмуховом духе он показался глотком животворящей свежести. — Никак, всё бодрствуете, Николай Васильевич?       Гоголь обернулся до того резко, — и откуда только силы взялись? — что волосы взметнулись в воздух и хлестнули его по щекам.       Гуро стоял в проёме двери, непринужденно опёршись плечом о его край и одной рукой удерживая на уровне своего лица свечу в изящном медном подсвечнике. Бордовый бархатный халат его был плотно запахнут, сам Яков Петрович казался свежим и собранным, точно и не ночь глубокая стояла за окном. И даже волосы, видно, что выбившиеся из обычной гладко зачёсанной прически, не шли ни в какое сравнение с Колиным 'вороньим гнездом', точно самостоятельно укладывались наиболее элегантным образом из всех возможных.       Николай невольно засмотрелся, как пляшут в глубоких тёмных глазах извечные насмешливые искорки — или то было отражение подрагивающего при открытом окне пламени свечи? — и не сразу осознал, что его о чём-то только что спросили, а стало быть, ожидают вразумительного ответа. А как понял — выдал первое, что пришло в голову, так и не отведя в сторону заворожённого взгляда: — А В-вы тоже ещё не ложились? — Да не пришлось как-то, — решив, очевидно, не стоять более в дверях, Гуро пересёк комнату и стал за спиной у Гоголя, заглядывая тому через плечо. Обеспокоенно поцокал, рассматривая лист, весь усеянный разрозненными абзацами с множеством в отчаянии вымаранных строк, затем, что-то для себя решив, отставил свечу на стол и скрестил руки на груди. — Вот что, голубчик, вы сейчас путного уже ничего не напишете всё равно, а здоровье, и так, смею напомнить, не слишком крепкое, подорвать окончательно весьма рискуете. Так что давайте-ка я вас сопровожу до спальни и буду уже совершенно уверен, что до утра вы подобных безумств уже вытворять не станете.       Николай стремительно поднялся, намереваясь что-то возразить, но не успел — перед глазами неожиданно растеклась чернильной кляксой кромешная темень. Писатель сдавленно охнул, не удержав равновесия и заваливаясь набок, а в следующее мгновение уже обнаружил себя уткнувшимся носом в плечо подхватившего его Якова Петровича. Чужая рука не то обнимала, не то мягко удерживала его за плечи, и совсем близко слышалось тихое дыхание, иногда обдающее висок приятным теплом. Полуосознанно Коля потёрся носом о мягкий бархат и прильнул поближе к Гуро, рядом с которым было так спокойно и уютно, и совсем не чувствовался уже успевший осточертеть приторный черёмуховый цвет. Над ухом негромко фыркнули и шёпотом поинтересовались: «Чудо ты моё, а может, всё же, будет удобней засыпать на кровати, нежели на моём плече?»       Уже совсем сонный Николай помотал головой, обвивая Гуро руками и всем своим видом выказывая, что отпускать неосторожно попавшегося ему следователя в ближайшее время точно не планирует. Яков не смог сдержать улыбки и, приметив в углу комнаты довольно широкий диван, медленно двинулся в ту сторону. Очутившись на горизонтальной поверхности, настырный и засыпающий на ходу писатель и не подумал успокаиваться — очаровательно сморщил нос и потянул Гуро за собой, вынуждая опуститься следом и не размыкать уютных объятий. Закатив для проформы глаза, Яков Петрович улёгся рядом и, склонив голову к устроившемуся почти у него на груди Николаю, оставил на черноволосом виске лёгкий поцелуй. — Спокойной ночи, Коля.