Ведьма поневоле

      Моя бабушка всегда говорила, что если искренне верить в чудо, то оно обязательно случится. Пусть и не сразу, но когда-нибудь. И я, как любой ребенок, свято верила в чудеса. В пять лет верила, что папа со дня на день вернется со своего секретного спецзадания. А в десять мама рассказала мне правду… В одиннадцать безумно мечтала и ждала, когда же ко мне прилетит сова с тем самым письмом, и я докажу, наконец, Мишке из соседнего подъезда, что я самая настоящая волшебница, вот посмотри! А спустя два года поняла, что доказывать что-то зарвавшемуся пацану вовсе не обязательно, достаточно только пару раз дать в лоб. Ой, и попало мне тогда от мамы! Зато Мишка понял, что даже с неофициальной волшебницей лучше лишний раз не связываться.       И пусть «моя» сова так и не прилетела, сбившись с курса где-то в зоне турбулентности, я не переставала верить в чудеса. Но если в детстве эта вера была сродни яркому пламени огромного костра, то с годами она постепенно уменьшалась и тускнела, и в итоге стала малюсенькой искоркой, упрямо трепыхающейся где-то в глубине взрослого сердца. Теперь на эти мечтания просто не оставалось времени, дни были забиты под завязку учебой, подработкой, тренировками, еще одной подработкой и дополнительными курсами. И я искренне считала, что так и должно быть. Я ведь уже взрослая, какие еще совы с письмами!       Да, я так думала… Вплоть до того самого дня.       — Ты уверена, что хочешь поехать? — мама с тревогой посмотрела мне в глаза.       Да, знаю, видок тот еще… А вот она держится куда лучше, сколько успокоительного выпила, интересно?       — Бабушка сказала, что оставила что-то для меня, — я сама не узнала свой голос, охрипший от слез. — Я должна…       — Я знаю, как сильно ты любила ее, — мама обняла меня за дрожащие плечи и погладила по голове, — я любила не меньше. И нам обеим будет очень ее не хватать. Но такова жизнь, дорогая. Рано или поздно приходится прощаться даже с самыми близкими…       Похороны были тихими. Из деревенских пришли около десятка человек. Я даже удивилась, что так много! В Опрятках мою бабушку не очень любили. Помню, в детстве, когда я приезжала в деревню на лето, соседские мальчишки постоянно дразнили меня «ведьминой внучкой», а сморщенные бабульки, неустанно бдящие около магазина, чуть ли не плевали вслед. Обидно было до слез! А бабушка каждый раз смеялась на мои жалобы и с улыбкой говорила:       — Не обращай внимания, донь. Темный человек, да в своем лишь уме замкнутый, все чуждое так или иначе колдовством обзовет. Да ведь не колдовство это, а знание…       — Они говорят, что ты по ночам в лес ходишь и в котле зелья ва-а-ари-и-ишь! — не унималась я, от обиды за любимую бабушку завывая еще громче. — Они!.. Они говорят, что ты ведьма-а-а!       — Успокойся, свет мой, не ведьма я, — она вытирала уголком цветастого фартука мои мокрые от слез щеки и, наклонившись, целовала в лоб.       — Правда-правда?       — Правда-правда. А ну-ка, что это за травка?..       Нет, она не была ведьмой. Всю свою жизнь бабушка была знахаркой. Она знала каждую лесную тропинку, каждое дерево, каждый кустик. С помощью лекарственных трав и заговоров могла вылечить любую хворь, порой даже ту, на которую именитые врачи разводили руками. Да вся деревня бегала к ней за настоями и мазями. Кто спину потянет, кого геморрой одолеет, а уж кодировка заядлых выпивох по бабушкиной методе была самой востребованной у женской половины местного населения. Ее благодарили, ей руки целовали и в ноги кланялись… А стоило отвернуться, и те же люди в спину называли ведьмой. Даже местный батюшка наотрез отказался ее отпевать и запретил хоронить на деревенском кладбище. Но после тихого разговора с моей рассвирепевшей мамой резко побледневший отец Федор только спросил:       — Отпевать будем в церкви или на кладбище?       Поминки провели в колхозной столовой. Никто практически и не пил. Лишь сидели и тихонько вспоминали, какой невероятно доброй и щедрой на помощь была моя бабушка. Сколько жизней она спасла (не просто вылечила, а именно от смерти отвела!), скольким помогла встать на правильный путь, скольких выручила и советом от беды уберегла… А я слушала.       В бабушкин дом мы вернулись поздно вечером. Мама, сославшись на усталость, сразу ушла спать. А я, вспоминая последнее бабулино письмо, зажгла старый керосиновый фонарь (ее любимый) и полезла на чердак. Маленькой, помню, было жутко интересно узнать, что же бабушка тут хранит, но она строго-настрого запрещала сюда лазить, ссылаясь на хлипкую лестницу и страшную захламленность. А теперь, оглядывая помещение, насколько позволял слабый свет лампы, я недовольно нахмурилась.       — А врать нехорошо, бабушка.       Это не был среднестатистический чердак обычного деревенского дома. И точно не чердак обычной пожилой женщины. Прямо под крышей на балках развешаны десятки травяных пучков, многочисленные полки заставлены баночками и мешочками разных форм и размеров. На столе педантично расставлены колбочки, ступки, мерные стаканчики, свечи в высоких подсвечниках, а в центре — пустая подставка для книг и котелок. В стороне от стола стояло старое кресло-качалка, на спинке которого висела бабушкина шаль. Странно, почему здесь? Ведь она редко снимала ее…       Удивленно осматриваясь, я наткнулась взглядом на большой кованый сундук, стоявший в тени в углу. Кажется, о нем писала бабушка. Вот только про ключик она, похоже, забыла! Я поставила лампу рядом с сундуком на пол, опустилась на колени и безрадостно подергала тяжелый железный замок. Внезапно от пальцев пробежали маленькие искорки, скользнули прямо в скважину, и замок с тихим щелчком открылся. Тьфу ты, блин, почудится же от усталости! Всего-то отблеск от лампы…       Интересно, что внутри? Может кольчуга из мифрила и новенький эльфийский меч, как у Бильбо Бэггинса? Мда, размечталась! Вот вам, получите, пожалуйста… старую книжку в кожаном переплете и деревянную шкатулку? И все?       — Ты в своем репертуаре, бабушка.       Книгу я отложила в сторону, еще будет время ее почитать. А вот в шкатулке был действительно ценный подарок. Бабушкин кулон. Круглый переливающийся камень, оплетенный проволокой, словно ветвями маленького дерева. Я так любила играть с ним, когда была маленькой. И она оставила его мне…       Застегнув цепочку на шее, я оглянулась по сторонам и заметила у противоположной стены большое старое зеркало в деревянной раме. Взяв лампу, я подошла к нему и окинула свое отражение усталым взглядом. Мда, новость о бабушкиной смерти была словно обухом по затылку. За каких-то три дня из пышущей здоровьем девушки я превратилась в узника Бухенвальда: под глазами темные круги, щеки впали, взгляд потускнел. И на всем этом черно-траурном фоне — ярко переливающийся в свете лампы камень в чудной оплетке. Блестит так, словно живое пламя на нем пляшет.       За спиной вдруг что-то прошуршало, от чего я вздрогнула и резко обернулась. Должно быть мыши.       — И за что, интересно, Ваську кормят, если они у него тут табунами бегают? — недовольно буркнула я, поворачиваясь обратно к зеркалу, и, подняв глаза, изумленно застыла.       — Ну, здравствуй, свет мой, — улыбнулась бабушка. — Ты все-таки пришла.