багровыми кляксами на снегу

тучкой маленькой обернусь и над твоим крошечным домиком, разрыдаюсь косым дождем; знаешь, я так соскучился

— Пал Иваныч, — окликнул его стоящий неподалеку Бестужев-Рюмин, тут же стремительно сокращая расстояние, и в следующую минуту уже оказался совсем рядом, смотря сверху вниз с довольной по-юношески широкой улыбкой, кажущейся Паше ещё более мягкой в лучах яркого солнца, от которых неописуемо красиво подсвечивались темно-карие глаза, кажущиеся медовыми, — обгорите же под палящим солнцем. Фраза прозвучала из уст Михаила с искренним участием и желанием сделать что-то хорошее, заставив Пестеля выдавить из себя что-то вроде улыбки и указать рукой на место рядом с собой, где трава ещё не была примята тяжестью мужского тела; лёгкий, едва заметный румянец проступил на щеках младшего на такое предложение. Смущение пропало, стоило Павлу с грацией породистого кота потянуться и лучезарно улыбнуться, и Мишель, сбросив расстегнутый мундир, опустился на теплую в силу погоды траву, давным-давно не кошенную на этой поляне, судя по длине. Яркие лучи солнца сразу обводят контур лица, заставляя Рюмина невольно прищуриться и перевернуться на бок, лицом к Павлу, пока те игриво подсвечивают направленный на полковника взгляд медово-карих глаз. Лёгкий ветерок придают едва ощутимую прохладу, играясь со светлыми кудрями и чуть растрепывая их, мягко проводит по густой полосе усов, слегка щекоча ноздри, — Пестель, машинально развернувшись лицом к лицу Миши, с удовольствием подмечает его особенные черты в теплом свете солнца. — Вот уж кто из нас действительно сгорит! — проворчал Пестель, подтягивая воротник льняной рубашки, т а к н е к с т а т и оголяющей невозможно длинную и эстетичную шею офицера, — вот оно, настоящее искусство.

и оба понимали, что никто из них не обгорит даже под таким ярким солнцем — с е н т я б р ь

— Поль, а вы венки из одуванчиков плели когда-нибудь? Этот самый Поль лежал на левом боку, опираясь на локоть, и безотрывно вглядывался в Мишины ловкие движения пальцев, его задумчиво нахмуренные брови, сведенные к переносице, чуть поджатые губы. Одуванчики переливистыми нотками в голосах напевали: «Я рад, что сейчас мы вместе», «Я хочу остановить это мгновение» Пашу сразило жуткой простудой ровно на следующий день; болел он стабильно не очень-то и часто, симптомы были самые обыкновенные, пусть и чуть усиленные: насморк, кашель и боль в груди. Первая мысль, конечно, была, что продуло: лежать на ветру — не шутки. Выпил старую микстуру от кашля, какая была, укутался найденным теплым шарфом, нарвал в саду пару отростков чабреца и заварил себе чай с медом, который недавно привез один из сотоварищей с загородного участка, — на службе было решено пока не появляться. Уходил вечер, второй, другой, следующий и так всю неделю; легче не становилось, наоборот, кашель усиливался, будто бы наростая с каждым днём. Холодным утром, никого не трогая, сидел сам себе на уме, изучая недавнее армейское дело в доме, — в полку в такое время делать было нечего — на пустом месте сильно закашлялся, но с уже привычными сгустками крови появился маленький, совсем неброский, едва заметный лепесток. Чертовщина. Когда надежд на то, что э т о пройдет само, — то есть, спустя две с половиной недели после появление лепестков всех возможных пастельных оттенков от белого до нежно-желтого, как мишины кудри на солнце — Пестель отчаивается, убирает в нагрудный кармашек рубашки пару платков и отправляется к своему, кажется, самому благоразумному знакомому, надеясь, что хотя бы тот поможет. Появляясь на крыльце дома Юшневского, Павел все же задумывается о том, как это будет выглядеть: «здравствуй друг, у меня, кажется, в горле цветник, семена по случайности скушал», но решение приходит само в виде нового приступа кашля в сопровождении пары лепестков. — Ого, — скептично приподнял брови меланхолично настроенный друг, — откуда же это вы цветы взяли в конце сентября, Павел? — Не поверите, Алексей Петрович,— хмыкает он, выдерживая драматичную паузу, прежде чем со злости сильно хлопнуть по столу, едва не разламывая предмет мебели, немного повышая голос — из своей глотки, черт подери! — В древние времена рыцари не могли выразить свои чувства к особам выше по рангу...— в полголоса продолжает зачитывать генерал, лениво скользя глазами по странице, — а кто же, если не тайна, твоя принцесса, Павел? — заинтересованно поднимает одну бровь, отрываясь от чтения. — Бестужев. — Пестель абсолютно незаинтересованно пожимает плечами, вглядываясь в пасмурный серый пейзаж за окнами, где идут проливные дожди, как его тут же поражает приступ удушающего кашля, вынуждая прикрыть губы платком. — Этот повеса и лябза? — опешил мужчина, вздыхая, но не отвлекаясь от сложного поиска нужных книг. Сердцу не прикажешь. — Хотя, чему тут удивляться, — задумывается, утопая в воспоминаниях, — и ты был таким, без конца трепал языком о свободе, молодой, кровь горячая... — Не так уж и давно это было, я только четвертый десяток разменял! — театрально обиженно хмурится, увлеченно заламывая пальцы. Ох, как бы этот десяток не стал последним. На четвертой неделе болезни — если бы точнее, на двадцать шестом дне — так некстати в гости наведываются Муравьев и Бестужев с каким-то важным документом, который, по их мнению, однозначно изменит ход дела. Павел знает — ни черта он не изменит, разве что уровень раздирающей боли в его груди. У Миши глаза цвета тёплого августа, вобравшие в себя все оттенки яркого летнего солнца — последнего летнего солнца для полковника. У Паши — сердце, холодное, как земля в середине промерзлого октября, холодное, как мертвая зима, последняя пашина зима. Ах, да, если он хотя бы до зимы доживёт. Теплые осенние деньки, пропитанные удивительными пейзажами и тусклыми лучами солнца, моментально сменялись холодными ноябрьскими ночами, и практически никто не удивлялся, что полковник Пестель захворал, мол, что вы хотели-то, погода морозная, не у каждого здоровье выдержит. Только Павел знает, что у причины его подорванного иммунитета весенне-летние солнечные кудри и усы, цвета теплого июня Малороссии. Паша умирал стремительно и медленно, хотелось подобного мученику застонать протяжно, чтобы хоть как-то выпустить наружу свою боль, но не получалось: понимал ведь, что сам себя в эту яму загнал. И почему-то добивал себя все сильнее, расписывая в письмах, которые тут же сжигал, все свои чувства, разрывающие его изнутри в бувальном смысле, и все думал: о Муравьеве, о Муравьеве и этой его ненаглядной Анне, о Муравьеве и Мишеле, мать его, не его Мишеле. Порочная цепочка, непонятно с чего и от кого начавшаяся и так и не заканчивающаяся, состояла из него самого, Бестужева-Рюмина, треклятого Сергея и его Анны, и, почему-то, Пестель был слабым звеном в ней. К концу недели стала появляться жуткая боль под правым ребром; приподнял рубаху и обнаружил прорывающийся из-под кожи темно-зелёный росток. Он ведь тоже свободы хочет, как и сам Пестель, и Бестужев-Рюмин, и даже, чёрт подери, Муравьев-Апостол С утра Пестель злостно выдирает из запястья росточек омелы, позволяя хлынувшей из вены крови обагрить уже не белую простынь, испорченную другими пятнами такого же цвета двух-трехдневной давности, — ничего, белье не легкие, прачка поменяет.

Омела звонко кричала ‘‘ ц е л у й м е н я ’’

Он не искал спасения, лечения; контуженный во время войны 1812-ого, герой умирающего под гнетом самодержавия отечества, один из десятка, сотни таких же офицеров с юга. Два месяца, шестьдесят два дня, шестьдесят три бессонные ночи с угробленным сердцем и кажущейся такой долгожданной и такой бессмысленной "Русской правдой". Два месяца, шестьдесят два дня, шестьдесят три бессонные ночи, окровавленные цветы, счет которым потерян, и Мишель, переминющийся с ноги на ногу в нерешительности. Сердце пропускает несколько ударов, а грудь отказывается ритмично вздыматься, и он принимает единственное верное — по крайней мере как ему кажется — решение, в несколько шагов преодолевая небольшое расстояние и осторожно, робко, но напористо вжимаясь губами в искусанные в кровь губы полковника. В тишине комнаты едва слышно, как томный кратковременный поцелуй громким «ты слишком важен мне» пытается перекричать назойливое «тебе не рады», заставляя два сердца то останавливаться, то биться в унисон. Мишель отстраняется, поднимая пустые глаза с немым вопросом «почему». Паша жадно вдыхает воздух, опуская уставший взгляд с кричащим «помоги». Павел знает, уверен, догадывается — жалость. Прознал всё-таки. — Проваливай отсюда, Бестужев! — Пестель пытается отдышаться, чувствуя как горло снова наполняется мерзкими лепестками, а в груди с каждым слабеющим ударом сердца тяжелеет. На его несчастье, подпоручик быстро ретируется, верно, за лекаршей или водой — лучше бы веревку покрепче принес, больше пользы было — всё ещё находясь в состоянии шока и смущения после своей выходки. Павел Иванович делает вдох и больше не выдерживает, содрогаясь в болезненном кашле, раздирающем горло, из которого вырывается предсмертный хриплый крик. Бестужев-Рюмин ещё никогда не был так рад, что не послушался Пестеля. Отпаивая еле дышащего Павла маленькими глотками, он осторожно собрал платком испарину на лбу и избавил буквально источающее жар тело от душащей ткани офицерского мундира. — Тебе следует покинуть меня, пока не поздно. — Тебе следует помолчать. — отрезает Миша, освобождаясь от своего мундира и укладывая голову Пестеля себя на грудь. Паше хочется умереть во сне; чтобы ни Бестужева, ни себя не мучить — без того убивал себя день за днем. Этого не происходит. Та, из страшных сказаний, из детский ужасов, с косой, не приходит. Ни ночью, ни с первыми лучами зимнего солнца, когда сухие губы Миши касаются его виска будто бы на пробу, переворачивая на живот и упираясь подбородком в одну руку, другой поддевая край влажной рубашки Пестеля. — Ты чего делаешь? Паша, лежащий рядом с Мишей и чуть влажными губами выводящий замысловатые рисунки на спине Бестужева-Рюмина, не останавливается. — Отстань ты, у меня большая медведица чуть-чуть не складывается... Горло все еще неприятно саднило, но Паша неосторожно впечатался в губы Бестужева, срывая несдержанный вздох. Стук в дверь побудил оторваться. — Павел Иванович, — осторожно начал денщик, — к вами офицеры. У них донос. Пестель нервно кивнул, застегивая рубаху и пытаясь контролировать хаотичные действия Миши. Сунув ему в руки бумаги с указывающими на них знаками, он быстро, практически невесомо, коснулся его губ, распахивая окно. — Мне нужно забрать проекты из кабинета, уезжай быстрее, пока тебя не нашли. — Я не пойду один, это опасно для тебя. — Если ты будешь медлить, то ни один из нас не сможет уйти! — У Пестеля в глазах страх потерять то хрупкое, что они создали из крошечных осколков играет огонь, а вокруг него тысяча чертей пляшет. — Я заберу бумаги и тоже пойду, быстрее! Бестужев-Рюмин кивнул головой, забрав большую часть рукописей Павла, и, перешагнув оконную раму, окликнул последнего, но ответ ему и назойливому стуку в хозяйскую дверь был только глухой выстрел. Так ведь было всегда, не так ли? Павел приказывал, все слушали, и Миша, с огнем играл, на углях раскаленных отплясывая, но слушал, слышал, выполнял, это ведь полковник Пестель — сам сгорит, но других — себя самого в первую очередь — не подведёт. Бестужев-Рюмин ещё никогда не был так зол, что послушался в этот раз Пестеля, в их последний раз. Бежать нужно было оттуда, бежать, когда разум кричал «беги!», кричал «спаси Сергея!», но Мишель стоял как вкопанный, смотрел в окно на окровавленную голову Павла, которую даже смерть не смогла так обезобразить, как пыталась монархия. Стоял — не плакал, не улыбался — не было сил, и только когда жандармы всё-таки выломали парадную дверь, бросился бежать. Бежать-бежать-бежать, не оглядываясь, только бы не видеть, не ощущать этой чертовой собственной беспомощности. Бежать-бежать-бежать, никогда не возвращаясь — даже самыми глупыми неудержимыми мыслями — туда, где была пролита пашина кровь, к тем, из-за кого она была пролита. ни-ко-гда.

я же тебя никогда никому не отдам, пело сердечко и плакали гордые льды, наши тела бы могли отыскать по следам, если бы мы не забыли оставить следы.