1
19 июня 2020 г., 19:25
Курильщик глухо кашляет в подушку, чтобы никого не разбудить, и потирает грудь, чешет её до крови, но неприятный зуд не исчезает.
Губы болят от каждого прикосновения. Они алеют на фоне побелевшего лица, пухнут и приносят невыносимые страдания, но Курильщик упрямо скидывает все на аллергию.
На ужин давали яблоки. У Курильщика аллергия на яблоки. Все гениальное — просто.
И плевать, что Курильщик даже не трогал этих сладких монстров, видимо, его аллергия обострилась настолько, что достаточно подышать рядом с фруктами.
На очередную порцию пусть и спрятанного, но все ещё оглушительного кашля ловко слезает со своей кровати Македонский, который, кажется, совсем-совсем никогда не спит.
Он перетаскивает от двери коляску Курильщика и молча подставляет её прямо в руки парню.
— Не надо, — отрицательно качает головой Курильщик, но Македонский упрямо сжимает губы, и первому приходится сдаться хотя бы для того, чтобы подарить пока ещё спящим состайникам спокойную ночь.
Курильщик пересаживается в коляску — не без помощи Македонского — и едет в ванную, прижимая к губам пропитавшийся кровью воротник.
Он пахнет чем-то сладким, просахаренным; кажется, чёрной ванилью.
Курильщик, чувствуя подкатывающий к горлу комок, резко отодвигает от себя медный воротник; соль на губах шипит и агрессивно разъедает кожу, не истерзанную ровными рядами зубов.
Белый кафель ванной оказывается заляпанным красными ошметками. Они медленно расползаются по раковине, занимая лучшие места в первом ряду, и все смотрят на Курильщика с отвратительным сочувствием.
«Дальше будет только хуже», — явно читается по ним, хотя ни в какие фразы эти ошметки не складываются.
Курильщик хватается за грудь, разражаясь кашлем, и сплевывает кровь, не заботясь о чистоте ванной.
Гранью почти покинувшего парня разума он отрешенно думает, что, возможно, только что выхаркал свои же лёгкие.
Следом за этим почему-то вспоминаются многочисленные монологи Чёрного о раке лёгких, который поражает курящих быстро и беспощадно.
Курильщик мотает головой в попытке забыть все панические мысли, которые уже оплели его воспаленный бессонницей мозг, включает холодную воду и умывается, параллельно ополаскивая раковину.
Вода гладит Курильщика по лицу, охлаждает горящие щеки, прилизывает ему лезущие в глаза нестриженные волосы.
Вместе с водой в водосток утекает боль; но Курильщик не радуется. Он знает, ощущает оголенными, будто электрические провода, нервами, что она вернётся.
Собираясь заткнуть себе рот бумажными платками, Курильщик отъезжает от раковины, стараясь не дышать, и вдруг понимает, что вода уже не уходит.
Сквозь немного мутную, с явственно читающимся розовым подтекстом жидкость видно несколько лепестков, забивших водосток.
Курильщик медленно тянется тонкими, будто иголки искусной швеи, пальцами к лепесткам и отдергивает руку, больно обжигаясь.
Будь проклята ваниль. Она оставляет на коже цвета слоновой кости уродливые, гноящиеся ожоги, клеймит Курильщика, пока он слепо смотрит на свои руки и ругается сквозь зубы.
Македонский притаскивает новую рубашку, ойкает, глядя на тяжёлые, невсплывающие лепестки ванили, и нервно теребит заусенцы на пальцах.
Курильщик не переодевается. Он вытирает изъеденные язвами красные губы воротником своей рубашки, мельком смотрит в зеркало и зло усмехается, понимая, что только размазал солёный, как море, багрянец по щеке.
Парень катит коляску в комнату, падает с неё к себе на кровать и сжимает выглаженную наволочку, желая оставить как можно больше тенистых складок.
Причудливые узоры, складывающиеся на отчаянно измятой подушке, шепчут что-то на ухо Курильщику, но он глух к их песням, мольбам, поддержке… или что там они ему говорят? Плевать.
До утра Курильщик не спит. Он смотрит в окно, тянется к звездам, любовно гладит каждую и складывает к себе в прозрачную банку.
Соберёшь пять соток звёзд — исполнится самое сокровенное желание.
Курильщик почти не надеется на то, что ваниль оставит его — за полчаса она пропитала постель так сильно, что находиться на ней уже невозможно, и парень сползает на сухой пол, продолжая гладить тряпочкой каждую снятую с неба звезду.
Он почти успевает собрать звезды к утру, но просыпается на своей кровати и без банки. Отчего-то он знает, что все его звезды раздавлены, как муравьи, а те, что остались живы, в ужасе разбежались.
Свет играет на волосах Курильщика. Табаки, улыбаясь, замечает, что это очень мило, а Курильщик бурчит в ответ что-то неразборчивое и натягивает на голову кепку, потому что купаться в крови собственных звёзд, которых ещё ночью кутал в распустившееся дырявое одеяло желаний и мечтаний, не хочется.
Боль следует за Курильщиком с самого утра. Он кашляет в платки, тщательно убирая их за собой, чтобы никто не заметил следов крови; он обливается литрами одеколона в перемешку с дезодорантом, чтобы никто не почувствовал гнилую, протухшую в его горле ваниль; он прячет мешки под глазами, несущие траур по погибшим звездам.
Боль — синоним жизни Курильщика. Она не отпускает его, будто ревнивица-жена держит у своих ног и клеймит, выжигает свое имя сначала на сердце, потом на животе и бёдрах, когда места не остается.
Курильщик не возражает. Он мужественно терпит, заваливаясь на бок от усталости, глотает украденные из Могильника таблетки пачками, выбрасывая инструкции, и выпивает всё то, что боится пить даже Стервятник.
— Курильщик, — зовёт Сфинкс, и Курильщик вздрагивает от непривычно звучащего в чужих губах собственного имени. — Всё нормально?
— Да, — выдыхает парень, морщась. Колючая проволока на лёгких стягивается, протыкает мягкие ткани ржавыми иголками и издевательски шепчет что-то про ток, который не мешало бы пустить. — Всё в порядке.
Каждое слово — победа. Победа, вырванная из лап собственной Смерти, которая смеётся и отдаёт её почти даром, чтобы потешить бедняжку, потому что Курильщику остаётся недолго.
Он готов принять на себя терновый венец, не осознавая, что он уже на нем — сияет и блестит, жадно впитывает каждую каплю ванильной и сладкой до тошноты крови, чавкает и просит ещё.
Побелевшие на морозе реки на руках в бешенстве бьются о кромку льда и, наконец, с треском вырываются на свободу, чтобы затопить все вокруг.
Курильщик захлебывается ванилью, лезущей отовсюду и заливающейся обратно даже через уши. Он кашляет, раздирая себе горло, и прикрывает глаза, когда млечный путь длинной тонкой змеей ползёт по его телу, обвивает горло и тонким языком слизывает ванильную кровь с запястий.
Он лентой завязывает Курильщику глаза, шепча что-то успокаивающее и соблазнительное, чтобы задушить и не отпустить никогда.
Чёрный злится. На оголенном плече покачивается маленький цветок сирени. Он нагло расползается под кожей, пуская по венам темно-фиолетовую кровь, заставляя мышцы покрываться лиловыми синяками.
Чёрный медленно втягивает воздух, надеясь, что шустрые семена сирени не попадут в лёгкие, берет пинцет и снова пытается разворотить себе раны, чтобы подцепить цветок за корень.
Он сидит плотно. Маленький паразит шевелит лепестками, тянется к носу, чтобы заразить своим приторным ароматом с примесью табака, и хихикает, кокетливо прикрывая хищный оскал заточенных клыков листьями.
Чёрный не поддаётся. Под его пальцами фиолетовые цветки становятся алыми и агрессивными. Они вгрызаются в мясо, хрустят костями и громко обсуждают, как перейдут к самому вкусному сразу после того, как Чёрный уснёт.
Чёрный не спит. Он сплетает дурные сны в одно покрывало, которым кутает замерзшую в районе груди кровь, ловко цепляет к полотну сирень и трёт закрытый ватой нос.
От него за милю несёт сиренью. Чёрному кажется, что это чувствует любой, и нарочно не появляется почти нигде, кроме своей Псарни и спортивного зала.
За пять дней всего несколько булок и литры чая.
Ребра трясутся и хрустят. Цветки сирени в ярости бушуют в груди, разрывают лёгкие, прорастают сквозь тонкие стенки и идут дальше, на ходу стряхивая с себя кровь.
Чёрный хрипло смеётся, тушит сигарету о пол спортивного зала. Сирень ищет сердце, но Чёрный сам уже очень давно не может его найти, поэтому так радуется колющей боли и впивающимся в желудок осколкам раздробленных рёбер, между которыми только липкая и раздражающая пустота.
На остывшем пепле упавших на нижнее веко ресниц можно прочитать все, что будет дальше.
Чёрный не сбавляет ход. Он несётся вперёд, ломает оковы, срывает замок за замком, рушит воздушные замки и все это с сигаретой в руке, которая лежит, будто продолжение собственных пальцев.
Чёрный никогда не нарушал данные себе обещания. Кроме одного.
Но перед смертью же можно побаловаться последней сигареткой, верно? Впрочем, парень не собирается оправдываться ни перед кем, даже перед самим собой.
Под рукавом кофты мнутся многочисленные ветви сирени, пищащие, огрызающиеся и молящие — уже не требующие — о крови. До судорожной боли в руках тёплой, липкой и медной.
Лежа на полу, Чёрный вдруг понимает, что решение было. До омерзения простое и такое далёкое сейчас, что ухватиться пусть и скованными холодом, но цепкими пальцами невозможно.
А Чёрный пытается. Он хватает руками ночное небо, кутается в него и расслабляется, согретый миллиардами светлячков.
Через тернии к звёздам, только свой путь Чёрный проделал случайно, просто забыв о том, что люди могут разговаривать друг с другом.
