Прошу тебя

      Элли уже устала выскребать из себя слезы вместе с горьким налетом собственных ребер и еще каким-то дерьмом, — склоняясь над кружкой с прогорклой гадостью на самом дне, она мечтает наконец-то снять свою голову вместе с гребанной панацеей внутри, и оставить на сплетении гнилых балок ближайшего крыльца.       — Вставай, Джоэл! Пожалуйста!       А в глазах та зима.       И хруст.       Она готова выдрать пальцами глаза этой суке, и каждому, кто присутствовал в комнате, — внутри Элли что-то умирает с такой силой, что собственное тело не выдерживает, а горло спазмирует воплем ненависти до кровавой кашицы, — она слишком отчетливо помнит его лицо в тот момент, и свое сердце, остановившееся вместе с ним.       Элли плачет, послушно глотает слезы вместе с воздухом, схватившись за смятую ткань рубашки, и чудится ей запах крови, царапающий лезвием ножа по горлу, а она все прижимает к груди клетчатую потрепанную ткань, бережно укачивает, вдыхает сквозь пелену горечи, потому что дышать все-таки нужно, а потом тянется за хрустящим пакетом и долго заворачивает чужую рубашку, — уже год как, и запах становится совсем призрачным, незаметным, а Элли дрожит и вскакивает по ночам от того, что он может и вовсе исчезнуть, — и утром в руках она держать будет бесполезную тряпку.       — Дина ушла, а я устала находить тебя в Томми.       Янтарная жидкость в бутылке заманчиво горит, роняя золотистые капли в тонкий хрусталь, — Джоэл хмурит брови на неоднозначные просьбы и отодвигает бутылку все дальше, — у неё сегодня день рождения, — четвертый раз за год правда, но все же, — ржавые качели, искрящийся смех глубоко в горле, и комиксы на подоконнике их дома, — Элли слишком упрямая, любопытная, и совершенно наглая, — (совсем не похожа на девочку с твоими глазами из-под светлой челки, а, Джоэл?), — так что выхватить из его рук этот чертов виски для неё более чем обыденное дело, — и опрокинуть в себя под насмешливым и все еще разгневанным взглядом добрый глоток, а затем захлебываться горечью и воздухом, и неоднозначно мычать, стараясь проглотить вязкую мерзость во рту.       — Детка, дыши.       Элли слышит, что Джоэл готов рассмеяться, и роняет к золотистым каплям неожиданную слезу, — чтобы потом, ночью, сцеловывать кошмар со спящего лица, — Элли только шестнадцать, у неё пьяный туман в голове и глаза горят янтарным, — а в ушах еще скрипят те ржавые качели, — и она ещё не знает, как чутко спит Джоэл.       Элли дергается и стряхивает опасные воспоминания, когда еще тлеющий пепел от горькой сигареты падает на бледное бедро, — глаза давно мокрые, и она скурила за последнюю неделю гораздо больше той несчастной пачки еще в детстве, — надгробие серое, Элли приходит сюда, как домой, — (а где у меня еще может быть дом теперь, скажи, Джоэл, где, если не здесь?), — и у неё мокрые рыбьи хвосты на плечах, и горсть пластмассовых кубиков разбросана в груди, — Элли снимает с лица корку засохших слез, и вновь упивается горечью, выворачивая из легких самую жестокую боль, в надежде, что когда-нибудь этот поток иссякнет, — (кажется он бесконечен, Джоэл, этот гребанный поток, ты не поверишь), — Элли слишком хорошо помнит распахнутый ворот заношенной рубашки, горячие ладони на своих плечах, и поцелуи в макушку, — когда она уже, кажется, спит, или слишком хорошо обманывает себя, — теплое дерево гитары, хриплый голос, уставшие глаза, заброшенные магазины, цветные футболки, атлас звездного неба над головой, детский шампунь, запах краски на цветных пальцах, четыре глотка водки на собственное совершеннолетие, и полтора поцелуя, горьких, пьяных, и совершенно ненормальных, — первая половина её: детская, неловкая, испуганная, сухое прикосновение, не более, почти случайность; и один его, — жаркий, дурманящий, с запястьями в мужских руках, слишком голодный и взрослый; — в глазах у этой Элли, сидящей на земле с обоженными пальцами, уже давно нет серого неба и собственных рук.       — И тогда в дом ворвались охотники и вспороли брюхо серому волку, и из него вылезли целые и невредимые девочка и её бабушка. Конец.       — Не может такого быть.       — Что не может?       — Чтоб целые и невредимые.       — Там было так.       — Но ведь это не правда?       — Без понятия.       — Это же твоя сказка. Ты должен знать.       — Не я писал её.       — А кто?       — Не знаю. Не помню. Да и какая к черту разница? Ты хотела историю, чего тебе ещё?       — А волк был очень злой?       — Он их сожрал! Как ты думаешь?       В комнате на секунду вспыхивает свет от случайного взмаха мощного фонарика за окном, — ночной патруль, все как положено, — и Джоэл морщится, выхватив глазами стену, заляпанную яркими наклейками с почти высохшим от времени клеем, — и глаза, горящие от интереса, и, совсем немного, от температуры, и он думает тогда, что это странно, чертовски странно, чтобы глаза были такими.       — Джоэл? — тяжелая ладонь на её горячем лбу, обеспокоенный взгляд в районе изголовья. — Я думаю, он был просто голоден.       Теперь она не улыбается, только кривит губы в болезненной гримасе, захлебываясь воем, обнимая руками холодный камень надгробия, с выворачивающим наизнанку "Джоэл" по центру, и вспоминает слишком многое, запрятанное глубоко-глубоко, в самом естестве, — и Элли не может сейчас сыграть даже на гитаре, потому что гребанный мир отнял у неё и это, — только чужие рубашки, собственное горе, и сотня воспоминаний, — тех, которые только могли произойти, и под ногами у Элли чертов город, и под ногтями своя-чужая кровь, — и в глазах у неё только мозолистые руки, — грубые, отвыкшие от ласки, горячие; и лицо, — кровь, а не лицо, и глаза закрытые, и этой зимой Элли не будет штопать ему рану на животе, не будет плакать в объятиях от встречи с каннибалами, не будет болот, тушенки на завтрак, горячего асфальта под ногами в кедах давно уже не по размеру, — будет только боль, с каждым годом все более грязная, и слишком знакомые черты лица в его постаревшем брате, — а затем и этого не будет, и рубашки сожрет моль, как ни прячь, и в руках у неё будет бритва, и воспоминания, затертые до слез.       — Джоэл. Пожалуйста, вставай.       Элли семнадцать, она сжимает пальцами широкую ладонь, и точно видит его сквозь закрытые веки, слышит над ухом слишком знакомый голос       и просыпается.