Странная

Я жил с одной странной девушкой. Всего несколько месяцев, не более. Это не любовь, не кровная связь и не комната в общаге. Просто, так вышло. Мы даже друзьями не были. Просто, так случилось. Она была слишком высокая, как для девушки, слишком худая, как для девушки, и слишком необычная, как для девушки. Она была как потрёпанная, поцарапанная, но все ещё интересная головоломка. Я разглядывал ее с разных сторон, с разных ракурсов; крутил, вертел ее, но никак не мог понять, в чем же главная загвоздка. Мы жили вместе по определённым правилам. И кроме уборки, стирки, глажки и готовки по расписанию, у нас были личные кабинет, места и вещи. Я не мог сесть на тот черный стул, что стоял у стены, ведь это был ее стул. Я не мог брать что-то с третьей снизу полки в холодильнике, потому что эта была ее полка. Я не мог класть свои ключи на белую тумбочку возле шкафа, потому что это была ее тумбочка. Так же было и у меня, так же не могла и она. Но я не был таким строгим и жестоким в этих правилах, но ее личное пространство соблюдал. Я ее уважал, любил даже, как-то, по-особенному, так же странно, какой была она сама. Что испытывала она ко мне? Не знаю даже. Мы могли играть в молчанку неделю, а потом не замолкать трое суток напролет, сидя на старом захламленном балконе, следя за тем, чтоб кто-то не поставил свою чашку кофе на чужую часть пластикового белого столика. Мы оба были странные. Поэтому и жили вместе. Я находил ее красивой только тогда, когда она не знала, что я наблюдаю, вижу ее. Я любил подглядывать, когда она ночью, думая, что я уже вижу десятый сон, вставала, брала свою любимую колу без сахара и садилась что-то печатать в ноутбуке. Любил видеть ее напряжение, когда я специально дёргался и поворачивался, якобы во сне. Любил, когда она рано утром в одном белье заваривала кофе нам двоим, ела бутерброд, часто роняя колбасу на свой живот, материлась шепотом из-за этого, а потом, к семи часам, начинала будить меня, хотя я не спал уже давно — все ради нее, ради того, чтоб понаблюдать, увидеть такую, как она, без ограничений и правил. И как-то, я увидел ее такой и без надобности притворяться спящим. Я нашел ее вечером уснувшую в моем кресле. Она лежала так немного нелепо, но мило, поджимая под себя ноги и запрокинув голову. Я смотрел на нее некоторое время, потом все же разбудил, но спрашивать про кресло не стал. «Прости», — прошептала она, вытягивая из-под себя ноги, чтоб встать, но я молча ее остановил. И так демонстративно сел в ее кресло, натягивая на плечи ее плед. Она улыбнулась. Это был наш первый раз. Наш первый понедельник. Не ее и мой, а наш. Потом и вторник, и среда, и четверг — все последующие дни обретали те приятные теплые краски, узоры и рисунки, что вместе складывались в это одно прекрасное слово. Она сидела в моем кресле один раз, укрывалась моим пледом, разок пила из моей чашки, потом однажды воспользовалась моей зарядкой, коснулась телефона, разделила со мной наушники, дала книгу почитать, положила свои ключи на мою тумбочку и нагло своровала мою толстовку. Я не понимал, куда улетели наши правила и понятие личного, но я был не против. Даже больше — я хотел сам подарить этим строгим правилам билет в один конец с пунктом назначения за сотни, а то и тысячи километров от уже нашей тухлой квартиры в этом сером городе. Точкой невозврата этого поезда странностей стал тот момент, когда в воскресенье вечером все той же недели, я зашёл в комнату и увидел, как она тихо сопела на моей кровати. Я сначала наблюдал, рассматривал, как я любил делать, а потом присел рядом, тронул ее ноги, поправил лямку майки на плече. Она проснулась, но не дёрнулась, не извинилась, как раньше, а просто мило зевнула и легко ударила мою грудь кулачком. Я улыбнулся, прилёг рядом, рассматривая ее мелкие родинки на шее и плечах. Тогда она была очень красива, даже сильнее, чем теми ночами, когда я подглядывал. — Это уже десятый раз за неделю, — прошептал я после десятого лёгкого поцелуя на ее шее и спине. — О чем ты? — спросила она, разворачиваясь ко мне лицом и кое-как, прикрывая грудь руками. — Это уже десятый раз за неделю, когда мы нарушаем правила личного пространства и неприкосновенности, — выдал я с как можно более серьезной эмоцией и холодным голосом, но не смог сдержаться дольше этой фразы и на секунду, ведь она так звонко рассмеялась, прильнула к моим губами и повалила на кровать. Уже на нашу кровать. Я жил со странной девушкой всего пару месяцев, не более. А потом я перестал считать ее странной.