Апельсиновый лёд

Иван ел мороженое. Альфред не находил себе места. Вопреки всему, что думали в других частях света, лето до России все же добиралось – не сравнимое по длине с его собственным, но горячее и золотое, оно раскаляло бетонную набережную Москвы, искрилось зелеными бликами на реке. Солнце пекло плечи и спины, загнало их с Иваном под сень дерева в парке (листва едва ли спасала от зноя), плавило мысли в тягучий ком, дурманило голову. Фруктовый лед подтаивал, покрывшись блестящими каплями. Иван слизывал их, медленно. Вгонял Альфреда в такой жар, как не могло ни одно солнце. Тянул язык по всей длине апельсинового леденца, прошелся сбоку, слизнул подтопленный уголок. Лед искрился в лучах солнца от влаги, от его слюны. Челка взмокла – Иван встряхнул головой, откинул её с глаз. Альфред зачесал назад свою, не отрывая взгляда. Расстегнул последние пуговицы на и так уже наполовину снятой рубашке. Дышать было... тяжело. Не обращать внимание на ноющее тепло в паху – тоже. - Я же предлагал и тебе взять. Америка бестолково заморгал – фраза прошла, как сквозь слой ваты. - А? Россия чуть помахал мороженым перед его носом, держась за деревянную палочку. - Ты решил не брать, а теперь глазами пожираешь. Я же вижу. Свет пробивался сквозь зеленую крону на его волосы. Губы поблескивали оранжевым. Прояснившийся было разум Альфреда снова затуманился – Боже, эти губы... Он хотел их почувствовать, хотел, чтобы они коснулись его, на шее, на груди, везде. Прямо сейчас. Если только не одна мелочь. Америка взял воду из рюкзака, отвинтил крышку. Миг раздумья – и он просто вылил полбутылки себе на голову. Влага стекла вниз по спине и груди, пропитав рубашку, и думать – рядом с Россией, взмокшим, сильным – стало немного легче. Они в центре Москвы. Долбаном центре долбаной Москвы. У него в штанах тесно. Он не может просто взять, опрокинуть Ивана на землю, целовать так, что воздуха перестанет хватать, стащить ремень, вжать его ладонь в свои бедра, не может прошептать ему на ухо сделать с ним то же самое, что он делал с этим куском льда, неможетнеможетнеможет... Россия размашисто лизнул основание – капли там подтаяли, готовые упасть – Америка сам чуть не грохнулся, в обморок. Господи. - На, держи. Ему снова пришлось вынырнуть в реальность – Иван протягивал ему леденец. - Чего ты... - Это называется «делиться», - фиолетовые глаза по-озорному сощурились. – Вас, капиталистов, мама не учила? Ты же хоч... Черт... Оранжевые капли стекли вниз, запачкали Ивану пальцы. Он недовольно цокнул языком, переложил мороженое в другую руку, потянулся за бутылкой воды... Альфред перехватил его ладонь. Поднес её к своему рту. Язык коснулся сладких капель на костяшках, прочертив дорожку снизу вверх, до кончиков пальцев, и скользнул вниз, в ложбинку между средним и указательным. Прошелся по ней, мокро и плотно. Сок давно исчез, но Америка продолжал держать широкую ладонь, водить по ней языком, прижиматься губами... Кончик большого пальца скользнул ему в рот, совсем чуть-чуть, приоткрыл его, упершись подушечкой в белые зубы. Америка поднял взгляд – от увиденного его будто прошибло током. Россия вперился в него, пораженный, щеки горели. Тающее мороженое заливало вторую руку, но ему было все равно – он дышал, тяжело и часто. Пара мгновений понадобилась, чтобы нарисовать картину. Он мокрый от воды. У него расстегнута рубашка. Он лижет пальцы России. Альфред мысленно усмехнулся – победа. Наконец-то до Ивана дошло. - Мы... Мы... на людях... – только и смог произнести Россия. Америка хмыкнул, склонив голову. - Тебя это мало заботило, когда ты ел мороженое так, что мне теперь ходить неудобно. Иван сдвинул палец. Прошелся по губе, мазнул по высокой, влажной скуле. - Так пойдем ко мне, - его голос, вдруг чуть сиплый, заставил ресницы Альфреда дрожать. – Исправим это. Америка расплылся в счастливой улыбке. Господи, какой же он... - Пойдем. Слушай... давай купим еще фруктового льда? Уголки губ России дернулись вверх. Понимающе, чуть с хитринкой. - Хочешь все-таки? - Хочу, - Америка повернул голову, едва-едва, кончик языка коснулся складки на ладони. - На твоей коже. Солнце пекло нещадно, морило, его лучи играли в волосах, золотых и русых, скользили по спинам, провожая до квартиры в высотке, выжигая все связное, что можно было думать, оставляя только чувства. Они целовались, пока шли – ладонью об ладонь, пальцами по лопаткам, по предплечьям, по костяшкам, воздух звенел летом и счастьем. Им так и не удалось погулять по Москве дольше часа... уже в который раз.