Cause you are the one I was meant to find

Сигма знает, что хватит. Всего этого — хватит. Бешеного стука крови в висках, ускоряющегося пульса, перебитого дыхания, мыслей, мечущихся в голове, лихорадочного румянца, нервных жестов, опускания глаз, нелепых шуток, глупого смеха — и всё это только от одного его вида, и это даже не всё. И Сигма знает, что может закончить всё это. Может, потому что у него есть страница. И это единственное, что может всё исправить. Да, может и глупо. Такие эсперы как Достоевский или Осаму посмеялись бы над таким жалким использованием, точно решили бы, что он идиот. Ну ещё бы: иметь возможность изменить весь мир, получить что угодно и кого угодно, развернуть само пространство в свою пользу, и… Придумать это. Что ж, действительно жалко. Но Сигме не нужен мир. Ему не нужна власть, у него нет высокой идеи или жажды мести. Может он эгоцентричен, но волнует его совсем не это. И всё, что нужно написать… «Никогда не знать Николая Гоголя и прочих участников Смерти Небожителей». «Никогда не знать Николая»… «Никогда не»… Даже в голове звучит дико, и план снова кажется очень сомнительным каждый раз, когда он ночами стоит над столом, трёт тонкими пальцами веки и думает: стоит сделать это. Решиться, только раз, хотя бы раз быть смелее, и ничего больше не будет жечь в груди и давить. Он сделает это. Напишет, и всё изменится. Больше не будет больно и плохо. Стоит только… Никогда его не встречать. Да, наверное можно было иначе. Можно было бы сделать его «своим». Можно было бы записать в страницу какую-нибудь романтичную чушь, и может быть получилось бы. Может бы, хоть искусственно, но Гоголь бы его любил. Сигма думает об этом и уже не замечает, как сжимается сердце. Нет, не выйдет. Это будет не то, и Гоголь никогда не… О, лучше не думать об этом. И всё, чего хочется на самом деле — избавиться от этих чувств. Потому что любовь к нему — не омут даже, чёрная дыра, просто тьма, засасывает в себя, уничтожает всё существующее, отнимает самое важное. И Гоголь — часть этой тьмы, заволакивает собой всё пространство, отнимает у него реальность и даже не знает, что делает с ним одним своим взглядом. Поэтому Сигму не интересует тот мир, который так стремится очистить Достоевский: ему другого хочется. Вернуть назад свой мир, вырвать из него Гоголя, который как спрут опутал все сферы его жизни, запустил щупальца даже в него самого, сдавил горло и грудную клетку, вырвать все шутки, взгляды, улыбки, поцелуи, уютные ночи и долгие разговоры — вырвать всё это и очистить свой собственный мир. Освободиться. Иметь возможность дышать. Не думать и не помнить. Наконец ходить по своему казино и не отводить взгляд от углов и комнат, в которых они были вместе, потому что от этого ассоциации и воспоминания наваливаются скопом, не вспоминать жаркие поцелуи и горячий шёпот. Не выдыхать судорожно и выходить, когда плейлист выдаёт какую-то из его странных песен, и не отходить после полдня, не в силах выбросить из головы воспоминания. Его глаза. Тёплые ладони на талии. Все ночные слова. О, он ненавидит их. Ненавидит все их ночи. Ненавидит ночи в принципе за то, что они влияют так, за то, что все ночные слова теряют своё значение и стираются для Гоголя с дневным светом, ненавидит себя за то, что каждый раз ведётся на них, позволяет себе говорить тоже, позволяет себе… Поверить. И ненавидит так жить. Из недели в неделю, из раза в раз, и знает: нельзя так больше. Если бы и хотел — не смог бы, потому что что-то внутри умирает каждый раз, когда он понимает: всё это — только для него. Не для Гоголя. И ничего с этим не поделать. Сигма знает, что времени мало: Достоевский узнает, что страница у него, не будет времени написать что-то и что-то изменить. И решаться, и писать нужно как можно скорее. Но каждый раз… «Ещё раз. Попрощаюсь с ним и запишу», — думает он, и сердце непроизвольно ускоряет ход от мыслей об этом. От осознания: он сможет ещё раз поцеловать его. Ещё хотя бы раз, но… Он почувствует всё это. В последний раз, но будет тепло. И это правда работает. Жизнь не заставляет ждать долго — Гоголь всегда приходит всякий раз, когда ему хочется. Может, когда скучно, может — когда самому ему надо, и снова они вместе ночью, и Сигма снова чувствует, пусть и ненадолго, что всё это — так, как должно быть. Идеальный вариант его жизни. Это — «так могло бы быть каждую ночь, если бы ты хотел». Это — «то, ради чего стоит жить». Это новое дыхание и безумное трепыхание сердца, это возможность надышаться им и мысли… «Может оставить всё как есть». Снова отходят планы о прощании, снова — осторожные, крохотные всполохи веры в то, что всё может быть и так. Он сможет жить и так. Ловить крупицы его тепла иногда, любоваться им издалека, целовать когда он позволит. Но огонёк этой веры слишком мал, а чёрные, отравляющие щупальца опыта слишком плотно оплели внутренности: даже в такие моменты где-то глубоко, но сидит мысль о том, что это не продлится долго, он не сможет. И пусть поцелуи пьянят сейчас, утро всё ещё будет убийственно тяжёлым. Так и происходит. Просыпаясь уже на другой стороне его кровати (словно и не спали в обнимку всю ночь), Гоголь сразу включает холод и отстранённость на максимум, сразу отнимает у него приятный отголосок ночного тепла, и шанса не даёт оставить что-то себе. И уходит. И Сигма снова чувствует, что это — грань, пресловутая «последняя капля», всё-всё, он не сможет так больше, точно никак. Но заставляет себя держаться, молчать и работать. В очередной раз. И что-то внутри снова сгорает, безвозвратно исчезает из его жизни, потому что больше не может существовать. Может, терпение. Любовь. И ночью он не выдерживает, когда хочется рыдать и кричать от боли, холод собственной пустой кровати прошибает до дрожи, когда сдавливает горло и трясутся руки он сжимает зубы, склоняется над столом и дрожащими пальцами пишет на странице то, что навсегда изменит его реальность, реальность в принципе, жизнь и его самого. Ставит точку и все прежние проблемы вдруг меркнут и схлопываются перед осознанием невозвратности потери, перед силой слова «Никогда». И он осознаёт на каком-то новом уровне… «Он никогда его не увидит». Что он наделал?.. А потом схлопывается и мир.

***

Сигма заходит в кофейню, в которой в такое время почти нет посетителей, не отрываясь от телефона заказывает охлаждённый латте, выжидает положенные три минуты, вчитываясь в ленту новостей, и возвращается в реальность только от звонкого голоса напротив, который даже теперь, отдельно от всего искрит улыбкой и смехом: «Ваш латте гото-ов». И что-то внутри замирает от этого голоса, что-то на секунду останавливает его сердце, а потом запускает быстро-быстро. Сигма непонимающе вскидывает глаза и встречается со смешливым взглядом напротив. — Мы не встречались раньше? — спрашивает парень, и мотает головой, откидывает со лба светлые пряди. Сигма хочет сказать, что не уверен, что наверняка бы запомнил и что-то в таком духе, не голова совсем не слушается, мысли разлетаются испуганными птицами в разные стороны и он не может подобрать слов. Злится на себя: «что же это, просто нелепо, какого чёрта?», и глупо молчит, так что парень продолжает. — Ах, прости-прости, так невежливо, да? Но ты всё ещё можешь мне позвонить. Сигма сглатывает, опускает глаза на свой стакан, где под его именем накорябаны маркером несколько чисел с двумя сердечками и глупым смайлом. «Позвониノ～ ♡» Номер. Он оставил ему номер. Сигма заливается краской, подхватывает стакан и выходит. Сердце грохочет непривычно и гулко. Но… Он точно знает, что позвонит.