С днём рождения, Чуя-сан

Весна в Йокогаме перешагнула свою середину и развернулась, раскинулась во всю ширь и красоту. Дни стали тёплыми, и солнце светило так ярко, что слепило глаза. Деревья, освободившиеся от лепестковых сугробов розового и белого, теперь были покрыты молодой свежей зеленью, и, невесть откуда взявшиеся в городской черте, верещали мелкие птицы; живостью дышали даже городские стены, и жители, окончательно стряхнув с себя зимнюю медлительность, пробудились, казалось, и засуетились, будто окончилась несуществующая спячка. Такая замечательная, словом, в этом году случилась весна, что иной захотел бы писать о ней стихи или картины — и писал наверняка, если не находил себе более серьёзного занятия. Акутагаве было совершенно всё равно, что творится на улице, какое там время года, насколько громко голосят надоедливые пернатые и какова глубина луж на улице. Акутагава чувствовал себя одинаково всегда, так же, как одинаково и выглядел, и мыслил; был ли он ранен, голоден, измотан, сражался ли, отдыхал ли. «Эмоциональный диапазон едва ли шире, чем у табуретки», как говорил Дазай-сан. Дазай-сан вообще много чего говорил, и каждое его слово, сказанное в адрес Акутагавы когда-либо, было выжжено в его, Акутагавы, сердце чёрным клеймом и продолжало жечь даже спустя долгое время, что минуло с тех пор, как он в последний раз видел этого человека. Он отдал бы всё, что имел, чтобы увидеть его ещё раз. Чтобы показать: бесполезный, жалкий ученик вырос и стал сильным, достойным похвалы, а не наказания. Каждое задание из тех, что давала Мафия, для него было шагом к этому, отчаянным сигналом, посланным в надежде, что до Осаму Дазая дойдёт весть: это сделал Акутагава-кун; Акутагава-кун, который стал сильнее и вся жизнь которого превратилась в ожидание мгновения, когда наставник вернётся и признает его силу. Он отдал бы всё, что имел, да только вот ничего у него не было и так. Штаб-квартира Портовой Мафии намного больше походила на офисный комплекс торговой компании-монополиста, чем на логово преступной организации, однако почему-то между собой её называли чаще либо логовом, либо убежищем — так все привыкли. Может, потому, что большинство здешних сотрудников (головорезов, вымогателей, аферистов, грабителей, лазутчиков и далее, и до бесконечности) были вылеплены из того самого теста, что месится и пухнет в подпольях и трущобах, на улицах, на задворках — там, где нет места официозу и приличиям, как и зеркальным окнам, как и гигиенической чистоте ослепительно белых стен. Не без исключений, но всё же. Акутагава миновал сверкающие входные двери и охранников, из-за чьих тёмных очков невозможно было понять: пронзают ли они его молчаливыми взглядами либо, напротив, стараются отвести глаза, выполняют ли свой долг либо презренно отстраняются от него, поддавшись страху перед бездушным псом, чьё безумие росло вместе с его гневом. Он направился к тому, что называлось его рабочим местом — небольшому закутку в бывшем офисе Дазая-сан, слишком просторном, чтобы занимать его одному целиком. Работа с документами, предстоявшая сегодня, была тем, что Акутагава откровенно терпеть не мог — как можно доказать свою значимость, перебирая бумажки? Имея убийственную способность, владение которой почти (почти, чёрт дери, всё ещё только «почти») доведено до совершенства, трудно было не считать унижением необходимость что-то пересчитывать, сортировать, писать отчёты… Каждому более-менее значимому лицу в Мафии иногда приходилось это делать, но вряд ли кого-либо это раздражало хоть на десятую часть столь же сильно. Поэтому Акутагава шёл не слишком быстро, оттягивая момент, когда придётся сесть за стол и водрузить перед собою бумажную кипу. Попадающиеся по пути мафиози обходили его стороной; мало кто утруждал себя тем, чтобы поздороваться с ним или вообще произнести хоть звук в его адрес. Акутагава успел себя зарекомендовать как человек, всеми силами избегающий общения и не испытывающий ничего, кроме презрения, к другим — если эти другие не были из верхов Мафии. Старших по званию надлежало уважать; это правило в Акутагаву было в своё время буквально вбито. Прочие же люди делились для него на противников и мусор под ногами. Он не успел дойти до своего рабочего места, когда его нагнала чужая суета за спиною. Для того, чтобы догадаться, в чём дело, не понадобилось даже оборачиваться: как и всегда в это время, Чуя Накахара пришёл на работу. Его явление, по обыкновению, сопровождалось поклонами и приветствиями обитателей логова Мафии. Несмотря на то, что он, как и Акутагава, обладал способностью убийственной мощи, от него не шарахались, не избегали встречи с ним, не отводили взгляда. Быть может, дело было в том, что Чуя занимал в Портовой Мафии куда более важное положение — не гончий пёс, но сам охотник? Или же в том, что «Смутная печаль» на самом деле была куда страшнее «Расёмона», и проявлять к её обладателю неуважение мог только последний самоубийца? Может из-за того, что, несмотря на высокую должность в главной преступной организации города и ужасающую способность, Чуя оставался человечным, внимательным к окружающим и располагающим к себе? Кто знает. Среди обычных ежедневных пожеланий доброго утра Акутагава услышал ещё кое-что. — С днём рождения, Чуя-сан, — сказал кто-то из сотрудников. Этим словам вторили остальные. Кто-то просто добавлял это самое «с днём рождения» к обыденному приветствию, кто-то желал здоровья и долгих лет. Чуя улыбался в ответ и благодарил. Так было принято делать среди людей. Акутагава ничего не смыслил в днях, что зовутся праздниками, ни в соответствующих им ритуалах, ни в поздравлениях. Он попросту не знал, зачем существуют такие вещи, и почему кто-то радуется в эти особенные дни. Не был научен, да и не нуждался в этом. Он, в общем-то, мало в чём нуждался. Обернуться всё же пришлось, так как проигнорировать появление столь важного человека было неприемлемо; взгляд Чуи остановился на Акутагаве, и тот, слегка растерявшись под этим взглядом, молча поклонился ему так же, как и всегда. Чую это, кажется, немного удивило, но он ничего не сказал. Лишь ответил кивком и ушёл по своим делам. — Ты чего не поздравил Чую-сан, Акутагава? — спросил у него кто-то и несильно толкнул локтём в бок. Тачихара с его отвратительной манерой нарушать чужое личное пространство. Акутагава вздрогнул, но не ответил ему ни словом, ни ударом, как требовал того кратковременный внутренний порыв гнева, тут же угасший; он лишь отодвинулся чуть, пытаясь избавиться от ощущения того, что чужой тычок пробил дыру в неосязаемой стене, за которую никого и никогда нельзя было пропускать. — Что за неуважение? Неуважение… Это слово подействовало отрезвляюще. Акутагава направился вслед за Чуей, чтобы сделать то, что на его глазах делали другие. Это не задержит его более чем на минуту: всего-то нужно сказать одну фразу, одну короткую фразу, чтобы Чуя не посчитал, что Акутагава его не уважает. Пусть даже смысл этой фразы Акутагаве был непонятен, ничего трудного нет в том, чтобы просто повторить то, что говорят люди. «День рождения» означает годовщину того дня, когда человек появился на свет, не более того. В этом нет его заслуги, как и в том, что он остался жив на следующий год. Отчего в самом факте рождения люди находят радость, когда мир переполнен жаждущими смерти? Должны ли радоваться те, кто сожалеет о своём рождении, должны ли они благодарить, если кто-то вздумает поздравить их — или же имеют право на справедливое возмущение? Остановившись у кабинета Чуи, он стукнул в дверь и, получив на то разрешение, вошёл. Помимо хозяина кабинета внутри находились и другие люди, работники исполнительного комитета, занятые своими делами и разговорами. Акутагава помнил их лица, но не знал имён. Такие же инструменты, как и он сам, в их именах мало проку, их способности — вот что важно. «Нужно просто поздравить его» — думал Акутагава. Просто — произнести вслух дежурную реплику, потому что так принято делать, если уважаешь кого-то. Просто — исправить собственную оплошность, быть может, извиниться за неё или сделать вид, что это вышло случайно. Просто — несколько слов связать в короткую цепочку, в то время как у самого в голове роятся, сбивая с толку, вопросы о неуловимом, чужеродном смысле этих слов. Он действительно хотел сказать всего лишь «С днём рождения, Чуя-сан» и идти уже, наконец, работать, но, запутавшись в клубке собственных мыслей, вместо этого выдал: — …Зачем вообще поздравлять кого-то с тем, что он родился? Присутствующие промолчали, косясь друг на друга; их поднятые брови и бегающие взгляды безмолвно передавали от одного сотрудника исполнительного комитета другому нечто вроде «Заказывай себе гроб, Акутагава», и тот понял, что, сам того не желая, ляпнул что-то совсем выходящее из ряда вон, и, должно быть, усугубил своё положение вплоть до невозможности всё каким-либо образом исправить. После недолгого ступора Чуя отложил бумаги, которые всё это время держал в руках, в сторону. Рабочий день, в конце концов, только начался, и времени на то, чтобы разобраться с ними, оставалось предостаточно. — …Обсудим это чуть позже. Нам с Акутагавой нужно поговорить, — невозмутимо сказал он своим подчинённым. — Вы пока свободны. Мафиози, послушавшись начальника, покинули его кабинет, оставив Чую и Акутагаву наедине. Должно быть, они подумали, что Чуя наконец-то решил поставить на место этого странного, угрюмого парня. Признаться, им этого хотелось бы; Акутагаве за его напористость и пользу, которую он приносил, многое прощалось, даже откровенное своеволие, нескрываемое пренебрежение к остальным и разрушения на своей стороне, и всё же не у Мори, так у Чуи должно было однажды закончиться терпение. Но всё обернулось совсем не так, как кто-либо из свидетелей мог ожидать. Когда последний уходящий закрыл за собой дверь, Чуя поднялся со своего места, обошёл стол и, остановившись перед Акутагавой, спросил: — Ты серьёзно не знаешь, почему поздравляют с днём рождения? Тот, хмуря свои куцые брови, помотал головой. — Если бы я знал, я бы не спрашивал. То, что звучало бы из чьих угодно уст, как образцовая пассивная агрессия, от Акутагавы было всего лишь искренним ответом. Этот парень всегда был предельно честен со всеми, что уж говорить о тех, кто старше по должности: Чуя знал это. Но заданный вопрос заставлял задуматься: как вообще объяснить взрослому то, что люди знают с малолетства? Должно быть, точно так же, как Чуя до этого объяснял вещи, о которых Акутагава у него спрашивал, элементарные человеческие вещи. Такое случалось далеко не впервые, но всякий раз Чуя неизменно удивлялся и его непониманию, и своей способности объяснять. — Этот день отмечает ещё один завершённый год, а за год, ты понимаешь, может много чего произойти. Можно пережить что-то волнующее, открыть для себя что-то новое, или, наконец, покончить со старым, можно достичь чего-то, например, занять новую должность или же просто стать немного старше, мудрее, опытнее, — пояснил он. — А кто-то просто рад очередному празднику, тем более, в свою честь. Люди, понимаешь, любят праздники и внимание. — Вот как, — пробормотал Акутагава. — И, конечно, в свой праздник каждый ждёт поздравлений, — продолжал Чуя. — А кто и как будет поздравлять, зависит от отношений между людьми. Чем чаще ты общаешься с кем-то, чем вы с ним ближе, тем более личным может быть поздравление. Как и подарок, если ты, конечно, собираешься его дарить. Эти слова заставили Акутагаву задуматься ещё сильнее. Под внимательным и слегка удивлённым взглядом Чуи он хмурился, пытаясь разместить полученную информацию в своей голове. — Мы с Вами довольно много общаемся, — сказал он после некоторых размышлений. — Вы постоянно мне что-то объясняете, отвечаете на мои вопросы. Значит, мы довольно близки? Такой вывод для Акутагавы, может, и был логичным, но для Чуи он казался, мягко говоря, странным. Потому что, на самом-то деле, они разговаривали от силы пару раз в неделю. И, если для Акутагавы это значит «много общаться», то он, должно быть, ужасно одинок. Совсем как сам Чуя. — У тебя когда день рождения, Акутагава? — не позволив себе помрачнеть, спросил он, будто бы спохватился. Акутагава не ожидал такого вопроса, потому что речь сейчас шла совсем не о нём, но, конечно же, ответил. — Весной. Чуя в недоумении приподнял бровь. Чему он вообще удивляется? — Сейчас весна. Это было похоже на допрос, цели которого Акутагава всё ещё не понимал, но, тем не менее, продолжал отвечать. Он не мог не отвечать. Тем более этому человеку. — В начале весны. — Когда именно? Акутагава почувствовал себя дураком. Всё до смешного просто: Чуя хочет узнать дату его рождения, чтобы в этот день поздравить его. — В самый первый день. Чуе даже стало немного обидно. — Это же совсем недавно было! — он всплеснул руками в досаде — и как умудрился пропустить? Не так уж и недавно, на самом деле: почти два месяца прошло, но всё же! — И ты никому не сказал… — Зачем о таком говорить? — Чтобы мы тебя поздравили, — Чуя недоумевал ещё сильнее, отвечая на такие вопросы, даже более очевидные, чем предыдущие. — Ну или… Хотя бы только я. — С чем? Если бы это был не Акутагава, Чуя бы подумал, что над ним издеваются. Только что ведь объяснял ему. Нет, быть не может. Неужели этот парень совершенно не думает о себе? — С тем, что ты родился, конечно же. Я бы тебе торт приготовил, если бы ты захотел. Или купил что-нибудь. Как-то неловко было смотреть Чуе в глаза. Акутагава устремил взгляд в пол и своими словами подтвердил его догадку: — Я же — не Вы. Я ничего для себя не открыл, ни с чем старым так и не смог покончить, ничего не достиг, не стал сильнее, мудрее или опытнее, не продвинулся по работе. И совсем не повзрослел, остался таким же, каким и был в прошлом году и за год до этого. Я будто бы стою на одном месте. Разве есть причины радоваться моему рождению и тому, что я до сих пор жив? От этих слов стало почти что физически больно. — Конечно же, есть! — уверенно заявил Чуя. — Кое-что, вообще-то, произошло, и ты с этим справился! Ещё ты очень много сделал для организации за этот год, работаешь, наверное, больше чем я, и драться лучше стал. Думаешь, я не слежу за такими вещами? А я слежу! И даже если бы их не было, можно порадоваться тому, что ты есть, хотя бы из-за того, что ты — очень ценный сотрудник, преданный своему делу, честный и старательный человек. Такое многого стоит. А ещё с тобой приятно проводить время. Ты совсем не плохой, кто бы и что о тебе не говорил. И заслуживаешь того же, что и все. В том числе и поздравлений с таким особенным днём. Чуе сейчас не было смысла лгать. Он говорил так, как думал: Акутагава понимал это. А «кое-что», это, должно быть, уход Дазая из Портовой Мафии? Можно было бы сказать что-то вроде: «Я справился с этим потому, что Вы мне помогли», но сейчас, глядя на то, как этот человек желает доказать ему его же, Акутагавы, значимость, было бы самым настоящим преступлением попытаться хоть что-нибудь возразить. Вместо этого Акутагава поклонился ему. — Спасибо, что объяснили, Чуя-сан. — Обращайся, — улыбнулся тот. Разговор, очевидно, был завершён, и можно было уходить, но Акутагава остановился у самой двери, уже взявшись за ручку, чтобы сказать ещё кое-что. — С днём рождения. Хорошо, что Вы появились на свет. Собственные дни рождения всегда проходили для Чуи примерно одинаково. На работе он выслушивал череду дежурных поздравлений, стараясь отвечать на каждое; к вечеру их поток иссякал, и он возвращался домой, чтобы приготовить что-то или заказать доставку из какого-нибудь приличного места, в одиночестве ел и выпивал, а затем ложился спать. Если же настроение было совсем паршивое, или же сил даже на то, чтобы позвонить в ближайший ресторан, не хватало, он просто ложился спать, и тогда его «особенный день» ничем не отличался от всех прочих. Он пробовал отмечать, организовав подобие вечеринки с ребятами с работы, но это оказалось не лучшей идеей. Дружелюбие главы исполнительного комитета выглядело для простых мафиози рангом пониже неким подобием приставленного к виску пистолетного дула — ни искренность не спасала, ни безупречная организация банкета, все сидели как на иголках и боялись слово лишнее сказать. Чуе же неудержимо хотелось провести этот день с кем-то близким, кем-то, кто будет воспринимать его не как начальника и опасного эспера, а как того, с кем можно просто поболтать. Это звучало как нечто совершенно противоположное поведению Акутагавы, но отчего-то Чуе подумалось о том, что, если и пробовать снова, то с ним. Их одиночество было разной природы, но всё же оставалось одиночеством, гложущим, глубоким и затягивающим. Один пытался справиться с ним, окружая себя людьми, а другой принял его, как часть своей сути, и отказался от всего иного. Может, до сих пор у них, столь схожих и столь разных, и не вышло сблизиться, но, по крайней мере, на то были все шансы. — Хочешь отпраздновать вместе со мной? Сходить куда-нибудь после работы. Я могу за всё заплатить, если что, — предложил он. Так не принято было делать, конечно, но Акутагаве-то откуда знать? Акутагава отрицательно помотал головой. — Нет. Вы и так уже много раз меня угощали, — он отпустил дверную ручку и развернулся. — Теперь моя очередь.