этот микрофон включен?

i

      Только услышав щелчок замка входной двери, Эдди понимает, что ему, вероятно, стоило вначале поговорить с Майрой.       Они с Ричи сидят за обеденным столом, рядом с Ричи на полу стоит чемодан. Когда Майра заходит на кухню и кладёт на кухонную стойку свежую почту, они синхронно поднимают взгляды в её сторону.       — Эдди, кто это? — спрашивает она, оглядывая их с подозрением.       Когда поиск подходящего ответа изрядно затягивается, Ричи поднимается на ноги и протягивает руку:       — Вы, должно быть, миссис Кей.       Эдди вздрагивает. Это правда: она и впрямь теперь миссис Кей, но Эдди знаком с Ричи достаточно давно, чтобы понимать, что его мысли были далеко не безвинны, когда он решил использовать это прозвище. Майра пожимает ему руку — вернее, позволяет Ричи пожать ей руку — взглядом, тем временем, ни на секунду не отрываясь от Эдди.       — Майра, — наконец, находится он, — это Ричи, мой старый друг из мест, где я вырос. Он на несколько недель проездом в Нью-Йорке, и я предложил ему остановиться у нас в гостевой комнате.       Она одаривает Ричи снисходительной улыбкой.       — О. Это… Эдди. Не мог бы ты помочь мне выгрузить продукты из машины? — спрашивает она, кивая через плечо и указывая в сторону гаража. — Спасибо, дорогой.       Ричи бросает на Эдди сочувственный взгляд, когда тот поднимается из-за стола и плетётся вслед за ней.       Как только дверь за ними закрывается, он говорит:       — Майра…       — В прошлое Рождество ты заставил моих родителей остановиться в отеле, а теперь «твой друг Ричи» получает в пользование гостевую комнату? Да ещё и на несколько недель?       — Я знаю, мне стоило сначала спросить тебя…       — Я не возражаю побыть плохим парнем, если тебе понадобится сказать ему, что твоя жена против его пребывания здесь. Или сказать, что забыл, что моя сестра приезжает на следующей неделе и ей нужно…       — Подожди-ка, Лиз приезжает на следующей неделе?       — Нет, Эдди. — Майра бросает на него многозначительный взгляд.       Он хмурится. Он ни за что не вернётся туда и не скажет Ричи что-то типа: «Моя жена не разрешает тебе остаться», потому что Ричи безропотно примет даже самое дерьмовое оправдание. Кроме того, Эдди хочет, чтобы Ричи остался. И, ладно, может быть, он не совсем забыл спросить у Майры. Может, он нарочно не стал интересоваться её мнением, потому что не хотел услышать категоричное «нет».       Эдди идёт другим путём:       — Я пригласил его, и он уже здесь, поэтому он останется, — говорит он. — Было бы грубо выгонять его сейчас.       Майра вздыхает, сжимая переносицу.       — На неделю?       Эдди торопливо кивает. У него ещё будет время поторговаться.       — Идёт.       Он хватает два пакета с продуктами из багажника, и они возвращаются в дом.       Похоже, поминая недавние события, она охотнее соглашается на капризы Эдди. Тогда, месяц назад Эдди пропал на семьдесят два часа в штате Мэн и вернулся домой с колотой раной, без ингалятора и с диким блеском в глазах, которого не помнил за собой с детства.       В Дерри, по времени где-то между тем, как Бауэрс всадил в него нож и спуском в канализацию, он получил голосовые сообщения Майры, грозящей объявить его пропавшим без вести. Поэтому Эдди написал ей, что его друг умер, и ему пришлось вернуться домой на похороны. К сожалению, его оправдание оказалось наполовину правдивым.       После — он всю ночь возвращался опустелыми трассами обратно в Нью-Йорк, переживая, что снова обо всём забудет. Шрамы на их ладонях исчезли, дом на Нейболт-стрит превратился в руины, и ему казалось логичным, что воспоминания исчезнут тоже.       Эдди так и не смог правдоподобно объяснить жене, откуда взялась рана на его щеке. Ему пришлось наложить швы, подправить зубы и долгое время носить повязку. Месяц спустя на его лице осталась только слегка различимая белая полоска. Шрам казался Эдди классным, и какое-то время он даже любовался им, рассматривая в зеркале. Он чувствовал его, улыбаясь и разговаривая, и постоянно теребил его языком с внутренней стороны — просто чтобы лишний раз прикоснуться.       Со временем шрам побледнел, но не исчез совсем, а его воспоминания по-прежнему остались при нём. Он испытал облегчение, однако также понял, что пережитое в Дерри ни к чему его не привёло. Как если бы в его жизни вообще ничего не произошло. Но в то же время, он чувствовал себя по-другому. Он не знал, как это описать; ему казалось, он будто очнулся. Что, впрочем, звучит чертовски похоже на кризис среднего возраста. Он в курсе. Тем не менее, учитывая, что совсем недавно он обнаружил потерю десятилетий своих воспоминаний, некоторые из которых стали для него настоящими откровениями, он считает, что и впрямь его заслужил.       Последние недели он много времени проводил в дороге. По вечерам после работы он ехал вверх по Гудзону или вдоль северной береговой линии, без определённой цели следуя по незнакомым дорогам. Получив письмо от Стэна, он отправился в Ньюпорт. Он сел на пляже и прочитал его ещё раз. Он смотрел на его аккуратный почерк и представлял, как Стэн писал шесть писем и встряхивал рукой, когда её сводило спазмом от усталости. Он представлял, как его скорбящая жена отправляла эти письма людям, о которых она никогда не слышала, и наклеивала на конверты наклейки с обратным адресом — и расплакался. Казалось, его грудную клетку вскрыли.       Стэн писал: «Всю свою жизнь я прожил в страхе». Не только он один. Стэн писал: «Не бойтесь». Будто бы это было охренеть как просто. Не то чтобы Эдди был храбрее Стэна. Он просто был глупее. Может быть, это Эдди должен был умереть вместо него.       Они со Стэном всегда были первыми добровольцами понаблюдать за канализацией или за домом на Нейболт-стрит снаружи. Но в итоге Эдди всегда шагал внутрь — следом за остальными. Именно поэтому, когда Майк позвонил, Эдди приехал. Он даже не раздумывал. И когда его друзья снова отправились в дом на Нейболт-стрит, Эдди пошёл за ними. И когда Ричи застрял в мёртвых огнях, он бросился вытаскивать его, стискивая в руке лишь прут забора. Дело было не в храбрости: единственное, что заставляло его избавиться от парализующего чувства страха — его друзья. Он не хотел разочаровывать их. Не хотел, чтобы они считали его трусом.       Его мать обычно говорила: «А если бы твои друзья прыгнули с моста, ты бы тоже прыгнул?» Конечно. Это же очевидно. Он сделал даже большее: он спрыгнул с края утёса и орал, летя вниз.       Так что как и Стэн, Эдди всю свою жизнь прожил в страхе. Просто он научился это скрывать.       Спустя месяц после Дерри, когда Ричи написал ему: «Давай встретимся, пока я в городе!», — не в общий чат Неудачников, а именно ему, Эдди, он понял, что именно этого ему сейчас не хватало. Эдди ужаснула мысль, что они с Ричи будут несколько недель находиться практически рядом и встретятся от силы только пару раз поужинать. Он ответил ему встречным предложением: «Не хочешь остановиться у меня?»       Он рассудил, что таким образом сможет как-то компенсировать потерянное время. Все двадцать семь лет. Он бы предложил это любому из Неудачников — правда предложил бы — но когда речь заходила о Ричи… Это был не столько жест вежливости и дружбы — Эдди сам испытывал своего рода назойливую потребность. Его руки чесались в ожидании ответа Ричи несколько мучительных минут.       «Конечно, спасибо!» — пришло наконец-то.       Ричи не слишком удобно жить на Лонг-Айленде, но он ничего не говорит Эдди, когда тот присылает ему свой адрес.       Пока Эдди проводит ему экскурсию по дому, Майра тенью следует за ними от комнаты к комнате, и Ричи никак не показывает, что это выглядит немного странно.       — Там наши спальня и ванная, — указывает Эдди вперёд по коридору. — А здесь — гостевые.       — Мило, — отзывается Ричи, бросая свой чемодан у подножия кровати. — Спасибо.       Через полчаса они садятся ужинать. Обычно Эдди с Майрой едят разогретые полуфабрикаты для двоих, поэтому, чтобы хватило на нежданного гостя, Майра греет дополнительную порцию куриного феттучини. После нескольких минут помешивания, когда последние замороженные кусочки соуса оттаивают, она раскладывает ужин на три тарелки. Эдди начинает беспокоиться, когда замечает, что его порция больше чем у остальных, и, понимая, из-за какой ерунды теперь волнуется, он ругает себя за собственную глупость и занудность.       Ричи опускается на место у окна, которое обычно занимает Эдди, и тот замирает, соображая, что сказать Ричи, как попросить его пересесть. Однако это настолько нелепо, что в итоге он решает промолчать и просто сесть между Ричи и Майрой.       — Итак, — начинает Майра после того, как они приступают к еде. — Ты вырос вместе с Эдди?       — Ага! Дерри, штат Мэн, — с большим энтузиазмом отвечает Ричи и поднимает кулак. — Вперёд, клоуны.       Эдди почти давится. Он тянется за стаканом воды, унять жжение в глазах. Майра глядит на них поочерёдно, будто вычисляя, что она упустила.       — Талисман нашей школы, да, Эдс? — продолжает Ричи с непроницаемым лицом. — Или это были оборотни? Прокажённые?       Эдди только качает головой и несколько раз кашляет.       — Вперёд, прокажённые! — и в каком-то подобии кричалок чирлидерш он добавляет: — ПРО-КА-ЖЁН-НЫ-Е.       Ричи хохочет, откидывает голову назад и хлопает в ладоши.       Майра продолжает бросать то на одного, то на другого сверлящие взгляды, стискивая покрепче вилку в руках. Затем она нервно смеётся и возвращается к ужину.       — Вы снова начали общаться в прошлом месяце? В Мэне?       — Да, — кивает Эдди, пока Ричи не успел сказать ещё что-то более глупое.       Лицо Майры разглаживается, когда за этим катастрофическим ужином она нащупывает тему для разговора. Она поворачивается к Ричи, и говорит:       — Соболезную о вашем друге.       Ричи бросает на Эдди взгляд с проблеском беспокойства и замешательства и кивает Майре:       — Спасибо. Мне тоже жаль, — грустно улыбается он.       Эдди чувствует, что не готов прямо сейчас вести беседы с Ричи — ему хочется рассказать так много вещей, но ничего из этого он не может озвучить при прочих зрителях. Однако Майра не даёт тишине повиснуть надолго.       — Что привело тебя в Нью-Йорк? — спрашивает она.       — Работа, — отвечает Ричи с полным ртом пасты. — Я комик.       — О, — говорит Майра. — Неужели?       Это звучит как очень тонкое оскорбление, которое, должно быть, вырвалось непреднамеренно — Эдди знает: Майра никогда бы не стала грубить гостю за обеденным столом, по крайней мере, нарочно. Тем не менее, Эдди держится, но ничего не может поделать со смехом, рвущимся наружу, достаточно сильным, чтобы снова поперхнуться. Ричи чувствует себя задетым только первые секунды, а затем сам начинает хохотать вслед за Эдди громким лающим смехом, который постороннему зрителю показался бы ужасно раздражающим.       Бедная Майра покрывается румянцем и округляет глаза, снова выглядя потерянной.       — О, я не имела в виду…       — Нет-нет, пожалуйста, — Ричи машет рукой, вытирая глаза, — не беспокойся об этом. Я сам подшучиваю на эту тему и могу воспринимать критику.       Но это заставляет Майру выглядеть ещё более смущенной. Если Эдди хорошо её знает, то она даже не пыталась критиковать что-либо.       — Я только что уволил своих гострайтеров, — продолжает Ричи. — Так что теперь я сам по себе. Собираюсь опробовать здесь какой-нибудь собственный материал, потому что где ещё как не в Нью-Йорке искать приветливую аудиторию, верно?       После окончания ужина Ричи устраивает целое представление из мытья посуды, уговаривая Эдди расслабиться, потому что он сам с ней разберётся. Но когда Ричи начинает загружать посудомоечную машину, не ополаскивая посуду вначале в раковине, Эдди, вынужденный вмешаться, вскакивает с места.       — Я должен был догадаться, — с раздражением говорит Ричи, когда Эдди достает тарелки из посудомоечной машины. — Ты один из этих.       Эдди принимается объяснять, что ему просто не нравится класть в посудомоечную машину посуду с остатками еды, и в этом нет ничего странного, и что требуется всего пять дополнительных секунд, чтобы вначале сполоснуть их в раковине, но в итоге сдаётся.       — Да, я один из этих, — соглашается он.       Эдди просыпается в полночь. Он переворачивается на спину, и, таращась в потолок, слушает сводящий с ума, громкий, густой и неровный храп Майры. Обычно он спит в берушах, но сейчас у него их нет, потому что последние несколько месяцев он спал исключительно в гостевой комнате. Он совершенно забыл об этом нюансе, когда предлагал комнату Ричи. На самом деле он даже не вспоминал об этой проблеме до тех пор, пока пару часов назад не пожелал Ричи доброй ночи.       Завтра придётся купить себе новые.       Он берёт телефон, подушку и на цыпочках выбирается из спальни, закрывая за собой дверь и не представляя, почему так старается не шуметь.       В доме темно, и Эдди так устал, что, только добираясь до дивана, он понимает, что место уже кем-то занято.       — Ох, чёрт, ты до сих пор не спишь, — подпрыгивает он.       — Да. — Ричи смотрит на него широко раскрытыми глазами. Он сидит с телефоном в руках, скрестив ноги, в футболке и боксерах. Его взгляд падает на фланелевую пижаму Эдди, а затем на его подушку под мышкой. — Подожди, ты что…? Ты здесь спать собрался?       — Слушай, я… обычно сплю в гостевой комнате, но… Не надо на меня так смотреть, многие женатые пары не спят вместе. В одной кровати, я имею в виду. Мудак.       Ричи смеётся.       — Я ничего не говорил. Ты сам всё озвучил.       Эдди всё равно улыбается и садится на диван рядом с Ричи.       — Так значит, ты — сова?       — Наверное, — уклончиво отвечает Ричи. — У меня, вроде как, проблемы со сном последние несколько недель. Так что я не ложусь спать, пока не поплывёт перед глазами, и я просто не отрубаюсь. Всё в порядке.       — А, понятно.       Ричи, похоже, не принимает его ненавязчивое сочувствие и встряхивает головой.       — Нет, просто… Слушай… Когда я был в мёртвых огнях… — Он делает долгую паузу. — Прозвучит глупо, но мне кажется, Оно нравилось разыгрывать те представления, будто он какой-то конферансье в театре. Бев видела, как мы все умираем, помнишь? И я до сих пор не понимаю смысла этого, то есть, из-за смерти Стэнли Бев думала, что её сны были предзнаменованиями, но никто из нас больше не умер… — Ричи прочищает горло. — Думаю, всё дело в наших страхах. В смысле, это же типа его фирменная фишка, верно?       После этих слов кажется, что давление в комнате меняется. Эдди сглатывает и шепчет:       — Что ты видел?       — Ну, я видел… тебя. — Ричи пожимает плечами. — Как я лежал на земле в пещере и думал, что выбрался из мёртвых огней, хотя по-прежнему оставался в них. И ты наклонился ко мне, чтобы разбудить, говорил, что убил Оно, и, наверное, я сразу должен был понять, что всё происходящее кругом — брехня. Типа, из всех людей именно ты его прикончил? Без обид, Эдс…       — Ричи…       — А потом ты… Ну. Это было похоже на… — Ричи издаёт звук, обозначающий взрыв и показывает руками от центра своей груди. — Как в «Чужом», понимаешь? Своим гигантским острым когтем и прямо насквозь. Кровь, кишки. Как настоящие спецэффекты в слэшерах, типа пищевой краситель и кукурузный сироп. Но на вкус… — Он замолкает, облизывает губы и проваливается взглядом куда-то далеко отсюда. Ричи встряхивает головой и резко вздыхает. — Потом мы пошли на карьер, и тебя с нами не было. Мы оставили тебя там. Мы оставили твоё… Мне не… Остальные, они оттащили меня. Я кричал. У меня голос хрипел даже после того, как очнулся.       Эдди чувствует накатывающую панику, видя, как блестят глаза Ричи, пока он шмыгает носом и трёт его рукавом. Ричи выглядит таким уязвимым, что у Эдди перехватывает дыхание и стягивает грудь.       — Рич. Ричи, — тихо и твёрдо зовёт он. — Это было не по-настоящему. Ладно? Вот это — настоящее. — Эдди берёт его руку в свою — внезапно осознаёт он — и Ричи сжимает её в ответ.       — Я знаю, что реально, а что — нет, — не сразу отвечает Ричи с некоторым раздражением, но руку Эдди не выпускает. — Просто, знаешь, иногда мне снятся сны.       Эдди не уверен, что ответить на такое. Он молчит, и Ричи забирает руку. Он приподнимает очки, чтобы вытереть под глазами, а затем смеётся и говорит:       — Ты слышал, что Бен и Бев завели вместе собаку?       Эдди моргает несколько раз, будто переключаясь с одного разговора на другой.       — Что?       — Ага. Ты фолловишь Бев в Инстаграме?       Нет, потому что у Эдди нет Инстаграма, и Ричи показывает ему профиль Бев со своего телефона. Ну, то есть её личный профиль, потому что она достаточно публичная личность, чтобы иметь два профиля. Последние несколько недель на яхте вдвоём с Беном достаточно подробно запечатлены, и, разумеется, практически половину фотографий занимает собака.       — Ты слишком быстро листаешь, — жалуется Эдди, отбирая у Ричи телефон, чтобы посмотреть всё самостоятельно. На большей части последних фотографий Бен лежит на диване в солнечных очках и фланелевой пижаме с раскрытой книгой на груди и немецкой овчаркой, растянувшейся на его коленях. Надпись под фото: «Ленивое воскресенье» и эмодзи сердечка.       — Всё, что я хочу сказать — лучше бы им назначить меня своим шафером, — говорит Ричи.       — Почему тебя? Я тоже их друг.       — У них может быть хоть четыре шафера, на дворе 2016, — фыркает Ричи. — В любом случае, как ты думаешь, у них есть другие друзья, которых они захотят пригласить на свадьбу? О, подожди, а когда ты женился, кто был шафером на твоей свадьбе?       Эдди хмурится; ему действительно совсем не хочется обсуждать с Ричи свой брак.       — Она была очень скромной. Шафером был мой двоюродный брат.       Больше он ничего не собирается ему рассказывать о собственной свадьбе. Ричи не задаёт новых вопросов, и Эдди возвращается к просмотру фотографий Бев и Бена.       У Эдди щемит сердце, когда он видит этот счастливый конец — или счастливое новое начало — для своих друзей. Конечно, они этого заслуживают, и он так сильно рад за них! Рад, что у Билла идут в гору дела со сценарием, рад, что Майк наконец-то покинул Дерри, и что Ричи ищет новое направление для своих выступлений, потому что сам Эдди…       Сам Эдди вернулся к прежней жизни. После Дерри он чувствовал себя по-другому, но всё ещё был недостаточно смел, чтобы действительно что-то изменить, или даже понять — вычислить — корень этого беспокойного чувства, который заставлял его хотеть перемен. Уже прошёл месяц. И с каждым днём его решимость только уменьшалась. Единственное, чем он до сих пор занимался (впрочем, этим он занимался всегда): уличал в себе что-то тёмное, испорченное и разбитое и думал затем: «Хмм, это многое объясняет». И запирал это на замок.       Когда спустя несколько минут Эдди заканчивает сталкерить в соцсетях, он вспоминает, что прибрал к рукам телефон Ричи. Но потом понимает, что Ричи всё это время тоже сидел с телефоном, что означает…       — Что ты делаешь? — спрашивает Эдди, выхватывая свой телефон из его рук.       Ричи смеётся, не предоставляя никаких объяснений, и Эдди смотрит на экран. Ричи установил ему Инстаграм: в заголовке значится ekaspbrak — что оказывается гораздо более зрелым выбором, чем можно было ожидать от Ричи: никаких eddiespaghetti и прочего. На иконке профиля установлена фотография Эдди, сделанная несколько минут назад, когда Эдди не подозревал, что его фотографируют: он сидит в пижаме на диване, одной рукой держа телефон, а другую положив поверх рта. И зафолловлен только один человек: richtozier.       — Отлично, — смеётся Эдди. — Я как раз сам собирался этим заняться.       Они проводят не меньше часа, болтая и составляя планы на выходные, и Ричи приглашает Эдди на своё первое выступление вечером в понедельник.       Эдди замечает, что общаясь с другими Неудачниками, и в особенности с Ричи, он, хоть и очень незначительно, но навёрстывают упущенное время. Ему перестаёт казаться, что они потеряли десятилетия жизни друг друга. Может быть, находясь рядом, они немного впадают в детство, и, несмотря на то, что были разлучены, чувствуют, что всё равно выросли вместе. Параллельно.       На часах слишком поздно, когда их разговор постепенно иссякает. Они лежат на противоположных подлокотниках дивана, сталкиваясь ногами и ступнями. Эдди наслаждается случайным контактом. У него нет опыта, поэтому он особенно остро ощущает, как согнутое колено Ричи упирается в его бедро. Когда они были детьми, постоянные касания были привычным делом. Объятия, шутливая борьба, сражение с Ричи за гамак в клубном доме, после которого однажды он просто влез на него сверху — всё это добавляло определённого смысла вещам, которых он никогда не понимал. Потом он вырос и больше ни к кому так навязчиво не притрагивался. Наоборот, уклонялся от прикосновений. Поэтому сейчас ему хочется отодвинуться: оставить между ними какое-то расстояние; и ему хочется остаться: вот здесь, вот так, навечно.       — Тебе стоит вернуться в гостевую комнату, — говорит Ричи, зевая. — Я могу занять диван.       — Нет-нет, — отвечает Эдди. — Мне вставать на работу… — он вытягивает шею, чтобы проверить время на настенных часах, — …через три часа. Блядь.       Они устало и по-дурацки смеются. Ричи заставляет себя подняться на ноги, а Эдди устраивается на диване. Ричи желает ему доброй ночи, и Эдди, уже закрыв глаза, тепло отзывается эхом.       Три часа спустя Эдди просыпается от внезапной вибрации мобильного телефона на кофейном столике. Обычно он встаёт до будильника, но в это утро — не складывается. Он отключает звонок и, спотыкаясь, бредёт по коридору к себе в спальню (отмечает, что Майра всё ещё спит) и в ванную. Он забирается в душ и стоит там до тех пор, пока кожа не приобретает розовый оттенок.       А потом раздаётся стук в дверь.       Он напрягается от этого вторжения и внезапно осознаёт, что не заперся. Майра терпеть не может, когда он запирает дверь в ванную, потому что: «Что, если что-то произойдёт и ему потребуется помощь?» Однажды он ответил ей язвительно, что если он поскользнётся и упадёт («80% травм по статистике происходит в ванной»), то проломит себе об ванну череп и его жизнь естественным путём завершится, с чем она уже никак не сможет ему помочь. Ей это не показалось хоть сколько-нибудь успокаивающим или забавным. Поэтому, обнаружив запертую дверь, она мгновенно наводит панику. Тем не менее, этим утром Эдди предпочёл бы запереться.       Вернувшись в Дерри и заполнив расплывчатые пробелы в детских воспоминаниях, Эдди вспомнил, почему у него всегда был такой навязчивый пунктик относительно уединения. В детстве у него никогда не было права на приватность. Он знал, что в любой момент дверь, будь то дверь в ванную или в спальню, могла распахнуться, и при очередном псевдо-рейде вся его скудная контрабанда, спрятанная под матрацем, будет обнаружена.       Психотерапевт, вероятно, сказал бы ему, что свои настороженность и скрытность он перенял во взрослую жизнь со времён детства. Да: может быть, иногда он позволяет себе посмотреть какой-нибудь фильм, который точно не одобрила бы Майра, и затем прячет его где-нибудь в очереди Нетфликса. И если ему вдруг хочется перекусить фаст-фудом, он делает это как можно дальше от дома.       До Дерри он считал эти выходки постыдными. Моментами слабости. Теперь он заново анализирует их во вновь открывшемся контексте, наряду с мелкими актами неповиновения и проявлениями смелости в детстве. Он вспоминает, как прятал между секциями радиатора комиксы, позаимствованные у Ричи. Как прятал под языком таблетки, а потом спускал их в унитаз.       — Да? — отзывается Эдди, приоткрывая дверь на щёлку.       — Я слышала, как вы разговаривали в три часа утра, — говорит Майра. — Тебе не стоит ложиться спать так поздно. И ты спал на диване? Ты ведь знаешь, что это нехорошо для твоей…       — Мы просто болтали, — пресекает её Эдди. Он прикрывает глаза: ресницы стали тяжёлыми от густого пара. — Мы давно не виделись, мы… близкие друзья.       — Тогда почему ты никогда не упоминал его раньше? — парирует Майра.       Эдди понятия не имеет, что на это ответить. Так что он просто не отвечает. Спустя полминуты дверь закрывается, и он снова остаётся один.

ii

      Ситуация, в которой оказывается Ричи, напоминает начало какого-нибудь стендапа: Жить с парнем, в которого ты влюблён, и с его женой — это как…       Он всё ещё работает над панчлайном.       Он подсчитывает плюсы и минусы.       Плюс: он видится с Эдди каждый день. И всякий раз, когда Эдди его замечает, он мягко и искренне ему улыбается.       Минус: Эдди работает с утра до вечера, поэтому обычно уходит до того, как Ричи просыпается. Все рабочие встречи Ричи проходят по вечерам, поэтому первые пару дней он застаёт Эдди только на час или около того перед самым сном.       Плюс: находясь у Эдди дома, у него есть возможность разузнать подробности его жизни, что для Ричи — бесконечно захватывающе. Утром, после того как Эдди уходит, Ричи принимается исследовать его жилище и вещи. На полке в хозяйской спальне он находит книги о всевозможных, зачастую противоречащих друг другу диетах, популярных за последние двадцать лет. Его аптечный шкафчик способен конкурировать с большинством клиник по разнообразию и количеству лекарств.       Минус: он знает, что поступает стрёмно и чувствует вину, подглядывая за ним. Эта вина перевешивает всю радость, полученную от изучения аккуратно организованного шкафа Эдди. Касаясь его накрахмаленных белых рубашек, Ричи знает, как жалко и смешно он выглядит. Он знает, что этим действом только сильнее себя измучает. И он знает, как бы Эдди на него посмотрел, если бы невзначай об этом выяснил... И в то же время он просто не может себя остановить.       Ещё один минус: его жена, в конце концов. Здесь о ней напоминает всё. Её одежда висит в шкафу рядом с одеждой Эдди. В хозяйской ванной две раковины, две зубные щётки, два комплекта полотенец. На обратной стороне двери — два махровых халата.       И, как бы там ни было, её фактическое присутствие никак не помогает Ричи взять себя в руки. На третье утро, в пятницу, Ричи просыпается в привычное время около десяти утра и выбирается из комнаты в поисках кофе.       Майра до сих пор дома. Она стоит у кухонной стойки и разговаривает по телефону, одетая для выхода на улицу в блузку и кардиган, с уложенными волосами и аккуратным макияжем. Она окидывает Ричи взглядом. Он взлохмачен после сна, на нём спортивные штаны и мятая футболка с логотипом Rusted Root с их тура ‘98 года, купленная им в 2004 в секонд-хенде. Он приветливо улыбается. Ричи лучше многих умеет играть в дружелюбие, поэтому не слишком беспокоится, что может как-то себя выдать. По крайней мере, не перед Майрой. С другой стороны — Эдди как не хрен делать читает все его маски.       Майра возвращает ему улыбку, но она, видимо, не настолько хороша в притворстве. Когда она уходит разговаривать в другую комнату, Ричи громко и отчётливо чувствует ее отвращение. Кажется, она общается с доктором — что неудивительно — и просит у него новый рецепт.       Ричи наполняет ёмкость для воды в Кёйриге.       Ожидая, пока кофеварка сделает своё дело, он смотрит на логотип «Кёйриг», читает его, отворачивается, затем снова смотрит на логотип и снова читает (всё ещё «Кёйриг»).       Это проверка на реальность. Он провёл достаточно беспокойных ночей, изучая, как превратить повторяющиеся ночные кошмары в осознанные сновидения. Последние несколько недель он неуверенно пробовал это провернуть. Чтение — популярный способ проверить действительность, потому что во сне текст превращается в нечитаемый набор знаков. Из прочих рекомендаций: можно посмотреть в зеркало или на собственные руки. Предполагается, что если сделать привычкой отмечать эти детали во время бодрствования, то, в конце концов, он сможет осознанно делать это во сне и брать сны под контроль.       Его кошмары регулярны и последовательны. По крайней мере, несколько ночей в неделю он заново переживает смерть Эдди и рушащийся дом. Его сознание даже не пытается как-то повлиять на события, показанные ему Оно в мёртвых огнях. Один и тот же идеально продуманный кошмарный сценарий разыгрывается перед его глазами снова и снова, причиняя ему боль худшим из возможных способов.       Это заставляет его задуматься, действительно ли видения в мёртвых огнях были делом рук Оно. Может быть, предоставленное самому себе подсознание Ричи, оказалось столь же искусным в пытках, как какой-то инопланетный монстр.       Он не знает, какой из вариантов хуже.       Ричи только дважды удавалось понять, что он находится внутри сна. Оба раза Эдди умирал, и друзья вытаскивали Ричи из колодезного дома, прежде чем тот превращался в груду камней. Он рвался из их рук и кричал, сдирая горло, и эти травмирующие переживания начинали казаться ему знакомыми. Тогда он прекращал крики, острое чувство дежавю пересиливало его горе и ужас, и он просыпался.       В первый раз, снова заснув, кошмар продолжил сниться ему дальше с места, на котором остановился. И Ричи проснулся снова.       Возможно, Ричи ошибается, но ему кажется, что для того, чтобы эти сны прекратились навсегда, просто проснуться — недостаточно. Он должен взять их под контроль, изменить ход событий, изменить судьбу Эдди. Он уверен, что если ему это удастся, ночные кошмары уйдут.       Ричи допивает кофе, принимает душ и садится на поезд до Манхэттена. Он не стал завтракать, и теперь чувствует себя обессиленным, поэтому приезжая в центр незадолго до полудня, он пишет Эдди: «Не хочешь пообедать?»       Эдди отвечает ему спустя пару минут: «У меня сегодня с собой».       «Ты такой скучный», — печатает на ходу Ричи и улыбается, глядя в телефон. — «Я угощаю. Где встретимся?»       Они договариваются пересечься в закусочной возле офиса Эдди. Ричи на мгновение жалеет, что сам не занялся более традиционной работой, когда Эдди — в костюме с галстуком — заходит внутрь. Он выглядит отлично. Все эти ровные линии и углы только подчёркивают его широкие плечи; перед глазами Ричи невольно всплывает случайная фантазия о корпоративном зале заседаний, и он встряхивает головой, чтобы прогнать её прочь.       Эдди, замечая его, как и при каждой другой встрече, тепло ему улыбается. Эта улыбка словно говорит: «Мой день не начинается, пока я тебя не увижу». Или, по крайней мере, именно так Ричи хочется её интерпретировать. Садясь за стол напротив него, Эдди стягивает с себя пиджак и ослабляет узел галстука, и Ричи думает, что хотел бы смотреть на это до конца своей жизни.       Ричи уже сделал заказ — два сэндвича с пастрами дожидаются их на столе, поэтому они сразу же принимаются за еду.       — Как дела на работе? — интересуется Ричи.       Эдди стреляет в него взглядом, делая попытку подступиться к огромному бутерброду.       — Снова захрапишь, когда я начну рассказывать?       — Я бы никогда не повёл себя так грубо, — корчится Ричи в притворном негодовании.       И Эдди рассказывает ему. В основном он только с присущей ему страстью жалуется. Кто-то кому-то случайно отправил копию письма, которое ему не предназначалось — и это звучит как самая захватывающая вещь в его мире. У Эдди есть проблемный клиент, в последнее время постоянно действующий ему на нервы, а у его босса беда с навыком общения.       Ричи наблюдает за ним с восторгом. Чем быстрее Эдди говорит, тем громче становится его голос, и вскоре к этой эмоциональной вечеринке присоединяются его руки, которыми он коротко и агрессивно размахивает. Эдди едва успевает доесть обед в отведенное время, а Ричи — нет, потому что слишком много смеётся. Его смех распаляет Эдди ещё сильнее, и это кажется таким привычным и правильным, что в какой-то момент Эдди осознаёт, что устраивает для Ричи представление. Он краснеет.       Ричи кажется, что Эдди — самый смешной человек на свете. Это ему стоило стать стендап-комиком.       В конце концов Эдди смотрит на часы.       — Дерьмо. — Он в два приёма заглатывает остаток сэндвича и вскакивает из-за стола. — Спасибо, Ричи. Это было лучше, чем есть полуфабрикаты за собственным столом.       — Хочешь, встретимся после работы? — спрашивает Ричи, чувствуя, что в его голосе проскальзывают нотки отчаяния. — Я иду вечером на комедийное шоу. Будет выступать одна из моих подруг. Ты должен пойти со мной.       Эдди, сомневаясь, хмурит брови.       — Майра собиралась приготовить ужин…       — Хорошо… — торопливо отступает Ричи, но Эдди его перебивает:       — Я позвоню ей.       — Она может… пойти с нами? — предлагает Ричи.       Эдди корчится.       — Не уверен, что ей захочется. Чёрт, мне нужно бежать, я опоздаю.       — Подожди… — Ричи поднимается, походит ближе и тянет его за галстук раньше, чем успевает осознать, что делает. Он затягивает узел прямо у основания горла Эдди, а сам Эдди только поднимает руки поверх рук Ричи и замирает так.       — О, — говорит он. — Спасибо.       Его трудно прочитать. Ричи заметил это различие между Эдди, которого он знал в детстве и нынешним Эдди. Раньше Эдди был для него открытой книгой: свободно улыбался, свободно злился. А теперь его лицо большую часть времени непроницаемо, и Ричи приходится вылавливать мгновения сомнений, когда на поверхность пробиваются хоть какие-то эмоции.       В таком положении Эдди от него не ускользнёт. Поэтому Ричи шутит:       — Ага, я же не могу позволить тебе вернуться на работу в таком виде, будто бы ты только что был на ланче. — Он морщится от того, как звучит это вслух, но Эдди только смеётся.       — Точно. От этого скандала содрогнулся бы весь седьмой этаж.       После того как они расходятся, Ричи отправляется в кафе и несколько часов проводит у ноутбука. Когда он работал с авторами, он читал их тексты и потешался, думая: «Я сам мог бы написать намного лучше». Иногда он правил несколько строк и его правки зачастую действительно заставляли материал работать. Так что он годами был уверен, что в писательстве нет ничего сложного.       Теперь же, оставшись предоставленным самому себе, он уже несколько недель торчит перед практически пустой страницей.       Он много размышляет о собственной несостоятельности. Он ничего не может написать, потому что ему нечего рассказывать. Он всего лишь марионетка — «Клоун», — заботливо подсказывает ему собственный мозг, и его наилучшее применение — слепо повторять за другими. Если ему и удавалось когда-нибудь кого-нибудь рассмешить, то только случайно, под действием момента. Он может вставить шутку по ситуации, но когда речь заходит о написании целого часового сета…       Уставившись на ослепительно-белую страницу нового документа и издевательски мигающий курсор, Ричи несколько минут топчется на том же месте.       А потом он начинает описывать случаи, которыми поделился с ним за обедом Эдди. Эти истории до сих пор вертятся у него в голове, и инфернальный тон, с которым Эдди говорил о нечаянной отправке письма, кажется ему очень забавным. Слова льются рекой.       Затем Ричи перекраивает текст с собственной точки зрения, добавляет несколько шуток здесь и там, и пишет, что эти истории — его единственный способ узнать, чем живут офисные работники. Он представляет это всё в форме реалити-шоу и довершает ещё несколькими абзацами.       Через два часа у него в распоряжении есть несколько страниц под названием «Обед с беловоротничковым другом». Бормоча себе под нос, Ричи ещё раз с интонацией перечитывает текст, редактируя его на ходу, и, в конечном счете, остаётся доволен результатом.       К шести часам Ричи стоит у высокого офисного здания и наблюдает за покидающими его одетыми в костюмы мужчинами и женщинами. Наконец он замечает Эдди и делает несколько шагов в его сторону. Эдди снова улыбается ему той улыбкой, улыбкой, которая напоминает стягивание с себя пальто и обуви после тяжёлого рабочего дня, и на короткое, жестокое мгновение Ричи задумывается: «Ты так же улыбаешься своей жене?..»       Когда Эдди подходит ближе, Ричи спрашивает:       — Славабогупятница, да?       Из него бы вышел отличный офисный работник. Он был бы Королём пятниц.       — Долгая была неделя, — без особой радости отвечает Эдди. — Я сегодня выпил столько кофе, чтобы выжить после трёх часов сна, что я… — Он вытягивает ладонь параллельно земле и показывает, как сильно она дрожит.       — Ты разве не всегда такой? — Ричи похлопывает Эдди по спине, оставляя там руку и уводя Эдди вперёд по тротуару. — Ты как мелкий, нервный и злой чихуахуа.       Эдди оглядывает его краем глаза и хмурит брови, но дрогнувший уголок его рта выдаёт, что подначку он оценил.       — Не шпиц?       Ричи передёргивает плечами.       — Предупреждай, прежде чем упоминать этих мелких отродий.       Они ужинают и немного выпивают. Ричи убеждает его, что это поможет сбалансировать уровень кофеина, но тем только сильнее распаляет Эдди прочитать лекцию о вреде смешивания алкоголя и кофе (и, тем не менее, собственная статистика не мешает ему выпить). После этого они отправляются на шоу.       Внутри клуба Ричи покупает им ещё выпивки, и они занимают высокий столик у стены. Перед началом выступления Ричи рассказывает, что хедлайнером будет его подруга Кристен, с которой он познакомился во время его съёмок в эпизодической роли в телесериале, для которого она писала сценарий. Они примерно одного возраста со схожим язвительным чувством юмора, поэтому быстро поладили. Ричи решает не уточнять, что Кристен — лесбиянка (что было открытой информацией с самого начала её карьеры), и она черпала вдохновение в боли и неловкости этого опыта, что всегда восхищало Ричи. Долгое время он восхищался молча. В конце концов, он по секрету ей признался и рассказал, почему. Кристен — одна из немногих его друзей, которым Ричи открылся, и, возможно, единственная, кто никогда его не осуждал и не спрашивал, почему он не совершил публичный каминг-аут.       Они оба слишком заняты и постоянно в разъездах; она живёт в Нью-Йорке, он — в Лос-Анджелесе, поэтому они не слишком часто видятся. Но каждый раз, когда они оказываются в одном городе, их дружба разгорается с новой силой.       Ричи не знаком с комиком, который выступает у Кристин на разогреве. Его зовут Навин и ему, может быть, всего лет двадцать пять. Он высокий, одет в джинсы и ярко-белые кроссовки. Он забавный, и, как и Кристен, рассказывает о собственном опыте — он американец в первом поколении с родителями-иммигрантами. Он, как и Кристен, хороший рассказчик. Они оба очень искренние, и когда они долго не говорят ничего действительно смешного, публика приходит в восторг, просто слушая их. Плюс ко всему, Кристен рассказывает ту феерическую историю про вибраторы времён, когда ей было немного за двадцать, и она скупала их как ненормальная. Ричи уже несколько раз её слышал, но каждый раз смеётся как в первый.       Эдди тоже много смеётся — почти постоянно. Время от времени он сгибается пополам, и тогда его плечи трясутся от смеха. Ричи с улыбкой наблюдает за ним и не упускает возможности к нему прикоснуться, похлопывая его по спине.       Во время выступления Навина и Кристен Ричи начинает чувствовать себя невероятно глупым из-за того, что сам никогда даже не пытался писать собственные тексты. Может быть, он и лишился некоторого материала, потеряв воспоминания о своём трудном детстве, но неужели вместе с тем он растерял и амбиции? Свою жажду творить? Тринадцатилетний Ричи был бы недоволен тем, что сорокалетний Ричи называет своей карьерой. Когда Ричи был молод, он, прежде всего, был особенным, оригинальным. Возможно, у него не всегда получалось рассмешить, но каждую шутку он рассказывал со жгучей гордостью. Он был дерзким и смелым, всегда безрассудным, и сколько же раз ему разбивали очки за то, что он осмеливался это доказать.       Может быть, он упал во вдохновенченскую яму, и, смеша других Неудачников, смеша Эдди, он понемногу начал из неё выбираться? Понемногу начал видеть настоящий юмор?       В мгновение слабости его посещает мысль: «Я никогда не смогу написать что-то подобное». Продолжая думать эту мысль дальше, он чувствует, что его руки чешутся от идей, и тогда на смену приходит другая мысль: «Но, может быть, я смогу научиться».       В зале зажигается свет, а Эдди продолжает посмеиваться, вытирая глаза. Ричи говорит ему, что Кристен пригласила их выпить вместе, и Эдди кажется обеспокоенным подобным предложением (что выглядит невероятно милым). Он выпрямляется и указывает пальцем в сторону сцены:       — С ними?       После того, как бар пустеет, Ричи отводит его за кулисы, где Эдди взволнованно («Мило») и с интересом разглядывает лампы, канатные тросы и шкивы. Если бы только Эдди оказался рядом с Ричи, в то недолгое время, когда он учился в театральном колледже… Ричи затащил бы его на подиум, и действительно впечатлил. Может быть, занялся с ним там чем-то интересным. Это его фантазия, ладно?       Замечая Ричи, Кристен крепко обнимает его и с ожиданием смотрит на Эдди. Ричи представляет его как своего «друга», подчёркивая слово «друг» больше, чем следовало бы — но Эдди, кажется, этого не замечает. Кристен знакомит их с Навином, а затем они вчетвером выскальзывают наружу через чёрный ход и направляются к бару в паре кварталов от них.       Особенность собираться компанией с другими комиками заключается в том, что любая подобная встреча запросто оборачивается кровавой баней. Каждый из участников пытается быть самым смешным парнем в комнате, и это выматывает. Ричи несколько раз становится свидетелем того, как обычный ужин превращался в гонку вооружений. Но, ни Кристен, ни Навин, никогда не тратили свои силы на подобную чушь. Так что их полный шуток и веселья вечер не скатывается до уровня соревнований; они проводят его как обычные друзья, собравшиеся потусоваться вместе.       В какой-то момент Навин застенчиво признаётся, что всегда был поклонником пародий Ричи — той части его амплуа, от которой сейчас он пытается дистанцироваться. На взгляд Ричи, воровать чужие голоса — ещё хуже, чем рассказывать чужие шутки. Но он всё равно смешит их пародиями на Арнольда Шварценеггера и Тома Круза.       Эдди хохочет так сильно, что хватается за живот и роняет голову на стол, заставляя Ричи пересмотреть свой мораторий на пародирование.       Когда Эдди не смеётся, он пьёт, заливая в себя три мартини подряд. Между вторым и третьим Эдди достаёт телефон и объявляет, что им необходимо сделать селфи для его Инстаграма («Вы есть в Инстаграме?» — спрашивает он Кристен и Навина). Он делает фото, где они вчетвером скучиваются за столом, и Эдди широко улыбается, не смотря в камеру. Он постит её в сеть и получает двух новых фолловеров.       После этого Кристен указывает пальцем на ямочку на его щеке, где у Эдди остался шрам.       — Что там за история? Несчастный случай во время бритья?       — Ага, никто не предупредил меня, что не стоит бриться ножом Боуи, — невозмутимо отвечает он, и Ричи фыркает в свой бокал. Глаза Эдди поблёскивают, и он наклоняется вперёд. — На самом деле, слушайте меня, вот настоящая история. Меня пырнули ножом. Сбежавший серийный убийца в ванной комнате гостиницы. Он… — Эдди изображает удар в свою щёку, склоняя голову в бок.       Ричи чувствует подступающую тошноту, когда вспоминает детали того инцидента, и что сам он в этот момент пытался покинуть город, покинуть своих друзей, покинуть Эдди. Из-за какого-то дурацкого страха разоблачения? Почему даже спустя столько лет он всё ещё оказывает на него такое влияние? Неужели он всё тот же мальчишка в аркадах, перепуганный тем, что другие люди узнают про него — увидят его насквозь — в то время как он сам себя едва знает. Этот страх помешал ему рассказать друзьям, что значил для него тот жетон, помешал рассказать своему менеджеру о том, почему он уволил команду своих авторов, помешал рассказать Эдди, зачем он на самом деле приехал в Нью-Йорк…       — Мне пришлось… — продолжает рассказывать Эдди, — …выдернуть его из моего грёбаного лица, а потом я… — он выбрасывает кулак вперёд, — сам пырнул этого парня в грудь.       Лицо Эдди смертельно серьёзное, хотя взгляд немного дикий, но Кристен и Навин смеются. Со стороны звучит как странная шутка. Так что Ричи подключается к разговору:       — Позже вечером я грохнул этого парня. Зарядил ему топором по голове. — Он щёлкает запястьем и издаёт горловой звук «крррк», имитируя хруст черепушки. — Чертовски классное воссоединение.       Эдди пялится на него целое мгновение, а потом разражается хохотом. Ричи следует за ним. Он не любит это вспоминать, и теперь он снова слышит отвратительный хруст черепа Генри Бауэрса. Но если серьёзно, то как ему справиться с этим и идти дальше, если он не может как следует над этим посмеяться? Ричи Тозиер, убийца с топором. Со сноской: «В целях самообороны».       — Напомни, где вы выросли? — спрашивает Кристен.       — Дерри, штат Мэн, — отвечает Эдди.       — Звучит… увлекательно, — говорит Навин.       — Это всё равно что Дикий запад Новой Англии, — уточняет Ричи. — Кругом беззаконие… богом забытое место.       — В 20-ых там были… Эй, поищи банду Брэдли, — почти вскрикивает Эдди и бьёт Ричи по руке.       — Ладно, ладно… — Ричи гуглит за него, не напоминая Эдди, что вообще-то у него есть собственный телефон, а затем показывает ему экран. Эдди обхватывает руками руки Ричи с телефоном в них и зачитывает вслух страницу Википедии.       История не особенно весёлая, и Эдди так расстроенно её читает, что она становится ещё менее весёлой. Когда он заканчивает, Кристен и Навин только таращат глаза.       — Это просто пиздец, — бормочет Навин.       — Ну, да, — пожимает плечами Ричи. Эдди наконец-то выпускает его руки из своих, и Ричи прячет телефон в карман. — Наш родной город.       Домой они добираются на позднем поезде. Они садятся рядом друг с другом на пластиковое сиденье, и Ричи точно не уверен, как и когда это происходит, но голова Эдди опускается на его плечо.       Ричи, вдохновлённый сегодняшним вечером, печатает заметки в телефоне и прекращает, как только чувствует на плече вес головы Эдди. Он замирает, больше не решаясь тревожить руку. Сдвинься он с места, и это превратилось бы в вопрос, превратилось бы в предложение: «Ты уверен?» У Эдди возник бы шанс, посмеявшись, отодвинуться от него и пробормотать извинения. Или принять это и прижаться ещё ближе. Поэтому Ричи просто не двигается. Он как животное, пойманное в капкан, думает: «Может быть, если я останусь совершенно неподвижным, они не поймут, что поймали меня, и тогда меня действительно не поймают».       На мгновение он позволяет себе притвориться, что всё происходит по-настоящему. Что они едут домой на позднем поезде. Возможно, они живут в квартире в Бруклине — вместе. А сегодня они были на рождественской вечеринке у Эдди в офисе, и Ричи весь вечер провёл, болтая с его коллегами, положив руку Эдди на талию. Было весело, но когда они оттуда ушли и остались только вдвоём, Эдди наконец-то смог расслабиться. Он жаловался Ричи на Тима, который постоянно в разговорах поднимает тему политики — и не то чтобы Эдди не нравилось говорить о политике, просто он не может говорить о ней и ни с кем не заспорить, или, по крайней мере, не повысить тон — что заставляет других людей думать, что он спорит… поэтому он предпочёл бы вообще не начинать… А Ричи улыбнулся бы ему и сказал: «Ты был прав, знаешь?», и Эдди, снова сверкая глазами, ответил бы ему: «Я знаю, что был прав».       Эта милая маленькая фантазия возвращает его к текущему моменту. Он бы не стал что-либо в нём менять. Ричи чувствует, как волосы Эдди касаются его шеи, слышит его дыхание. Глаза Эдди закрыты, его ресницы трепещут во сне — всё и так чертовски близко к идеалу.       Эдди не поступил бы так, если бы знал, что эта выходка будет значить для Ричи. А Ричи вообще не должен был позволить этому случиться, ведь это предательство доверия Эдди. Но Ричи такой эгоист: что бы Эдди ни был готов ему предложить, Ричи примет всё и всегда будет хотеть большего.       Ричи по-прежнему не двигается — только глубже вонзается ногтями в собственное бедро.       Когда они подъезжают к своей станции, Ричи, наконец, ведёт плечом — оно окаменело, руку покалывает до кончиков пальцев.       — Эй, Эдс, — шепчет он.       Эдди моргает, поднимает взгляд на Ричи, улыбается, а затем очень медленно выпрямляется, забирая с собой тепло.       — Я так устал, — жалуется он, пока они плетутся обратно к нему домой. Он так сильно зевает, что ему приходится остановиться, чтобы не потерять равновесие.       По приходе в дом Эдди снимает туфли, делает несколько шагов к дивану и падает на него прямо в верхней одежде.       — Тебе стоит вернуться в гостевую комнату, — шепчет Ричи, зависая рядом с ним.       — Мне нравится этот диван, — качает головой Эдди, закрывая глаза. — 'н милый.       — Ладно, — соглашается Ричи, отступая назад. — Доброй ночи.       — Сегодня было весело, — вздыхает Эдди. — Я живу в Нью-Йорке, но совсем этим не пользуюсь. Никогда не провожу свои вечера вот так. Не выхожу на улицу, не знакомлюсь с людьми… Сегодня я действительно повеселился. Спасибо тебе.       Ричи молчит, чувствуя, как в горле растёт ком. Он сглатывает.       — Да, конечно. Мне тоже было очень весело.       — Хорошо. — Эдди улыбается с по-прежнему закрытыми глазами, но его улыбка грустная и открытая. В этот раз Ричи не приходится разгадывать выражение его лица. — Доброй ночи, Ричи.       В субботу утром, покидая гостевую комнату, Ричи застаёт Эдди и Майру за обеденным столом. Они сидят друг напротив друга и едят овсянку с фруктами и гранолой. Эдди собран, словно давно проснулся. Он принял душ, оделся и аккуратно уложил волосы. Но у него круги под глазами и губы сжаты в тонкую полоску. Должно быть, он совсем не выспался. «Или, может быть, тоже мучается от похмелья», — думает Ричи, улыбаясь Кёйригу.       Ричи садится за стол между Эдди и Майрой с одной только кружкой кофе. Эдди предлагает ему взять овсянку с плиты. Или хлопьев, если ему их захочется. Или чего-нибудь. Чувствуй себя как дома, Ричи. Ричи улыбается и благодарит его, но пока что ему достаточно только кофе. Затем его взгляд падает на гору таблеток, лежащую на столе перед Эдди — смесь витаминов и рецептурных препаратов, и, если бы ему пришлось гадать — полстакана апельсинового сока. Когда Эдди заканчивает завтракать, он собирает все таблетки в горсть, забрасывает в себя и запивает соком в один глоток — как бесспорный профессионал своего дела.       Майра убирает посуду.       — Нам нужно выехать в десять, — говорит она, ополаскивая тарелки в раковине. — Чтобы успеть добраться до Лиз к обеду.       — О… — Эдди озадаченно разевает рот и хмурится. — У нас с Ричи были… планы на сегодня.       Для Ричи это новость. И по его виду заметно, что слова Эдди застали врасплох и самого Ричи, и Майру. Эдди стреляет в него взглядом.       — Я собирался показать тебе Нью-Йорк, — напоминает Эдди, и его тон умоляет Ричи просто согласиться.       Прежде чем Ричи успевает решить, как ему играть в эту игру, Майра отвечает:       — Мне будет тяжело так долго самой вести автомобиль, Эдди.       — Ты уже делала это раньше, Майра, — говорит Эдди. И то, с какой интонацией они произносят имена друг друга, — замечает Ричи, — так характерно для несчастливых в браке пар: они звучат как ругательства.       — Всё в порядке, — говорит Ричи внезапно охрипшим голосом. — Поезжай, чувак. — Он не обращает внимания, что Эдди выглядит так, будто его глубоко предали — потому что, правда, он не собирается встревать в их разборки — и добавляет: — Я знаком с Нью-Йорком. Я жил здесь какое-то время. Это я должен его тебе показывать.        — Ладно, — говорит Эдди и начинает смеяться. — Думаю, тогда Ричи покажет мне Нью-Йорк.       Ричи почти не может поверить, что Эдди пошёл на это. И он с удовольствием насладился бы этим моментом, если бы не чувствовал себя как никогда неловко.       — Значит, ты не поедешь? — подытоживает Майра, скрещивая руки на груди.       — Нет, — отвечает Эдди. — Прости. Передавай Лиз мои наилучшие пожелания.       — Уверена, ты очень рад, — бормочет она, отворачиваясь.       И, ладно. Ричи изо всех сил старается не судить увиденное, потому что это реально не его грёбаное дело, и потому что он слишком далёк от понятия нейтрального арбитра, но… эти двое? Серьёзно? В них нет никакого смысла. Не похоже, что их брак изжил себя; выглядит скорее, что он с самого начала был нежизнеспособным. (И, как бы там ни было, кажется, Эдди делает всё возможное, чтобы избежать спать вместе с ней. Диван? Серьёзно? У них здоровая кровать в спальне. Она выглядит удобной. Ричи видел её). Между ними вообще была когда-нибудь искра? Ричи не может себе этого представить. Но, возможно, он ведёт себя как эгоист. Он не хочет думать, что у Эдди могла вообще быть искра с кем-либо ещё. (Как будто Ричи охуенно особенный).       Наблюдая за тем, как любовь всей его жизни обменивается односложными фразами со своей женой, Ричи осеняет мыслью, которая рано или поздно должна была стать для него очевидной: он знает только такого Эдди, каким видит рядом с собой.       Он полагает, что это, конечно, можно сказать обо всех людях, которых он когда-либо знал и ещё узнает, но он никогда бы не хотел применять к Эдди подобное суждение. Насколько хорошо он знает Эдди? В действительности? О чём это говорит, если Ричи даже не может представить, что Эдди влюблён в свою жену?       И, может быть, проблема в самом Ричи. Он никогда не сможет узнать Эдди, потому что знает его только через призму самого себя. Что, если его близость как-то деформирует Эдди? Как магнит, из-за которого компас начинает лажать. Может быть, он становится злее, или громче, или придирчивее, или отстранённее, когда Ричи рядом? Или он чаще улыбается?       Но в то же время присутствие Эдди деформирует и Ричи так же сильно. Он сворачивается рядом с ним, как свет рядом с чёрной дырой — или ещё какое-нибудь дерьмо в этом роде. Потому что как только Майра выходит за дверь, Эдди, горько улыбаясь, смотрит на него. Ричи встречает его взгляд, улыбается и думает: «О, нет. Я знаю его».       Они отправляются в Метрополитен-музей. Предложение застенчиво выдвинул Эдди, и Ричи ответил: «О, я люблю эту туристическую хрень», что, вероятно, было не совсем той реакцией, на которую рассчитывал похмуревший Эдди. Когда они садятся на поезд до Манхэттена, Ричи говорит: «Мне бы хотелось одну из тех футболок с принтом «Я ❤ Нью-Йорк». И шорты цвета хаки. И, может быть, поясную сумку». Эдди только глубоко вздыхает.       Пока они блуждают по выставочным залам, Ричи всю дорогу не прекращает его дразнить. Он разными голосами зачитывает Эдди таблички с описаниями экспонатов, и, в конце концов, Эдди делает вид, что не знаком с ним и уходит в другую часть галереи.       — О, детка, не веди себя так. — Ричи бежит вслед за ним и обнимает рукой за талию. — Не прячься от чувств.       — Только так на тебя можно хоть как-то повлиять, — ворчит Эдди.       Но за его недовольным выражением лица скрывается улыбка, и уголки его рта приподнимаются. Ричи обожает дразнить Эдди и обычно он может сказать, когда Эдди это нравится, а когда начинает раздражать, потому что Ричи зарывается. Но он не может притворяться, что дразнит Эдди только ради самого Эдди. Ричи много лет назад уяснил, что, прикрываясь шутками и баловством, можно получить всё, чего захочется (даже если сам отрицаешь эти желания). Поэтому он может свободно положить руки Эдди на плечи и близко прижаться, чтобы что-то прошептать ему на ухо («…превосходный пример успешного сочетания ручной и машинной работы…»¹) — и пока Эдди продолжает только смеяться и отмахиваться, Ричи не перестанет его дразнить.       В конце концов, Ричи эти выходки тоже выходят боком. Как только он покидаёт личное пространство Эдди, на место живого тепла от контакта с ним приходит холодный пот стыда. Он прекрасно осознаёт мотивы собственных поступков; всегда осознавал, даже в детстве. Он знает, что ему стоит лучше защищать себя, возводить стены. Но он ни хрена не может с собой поделать — он как мотылёк, летящий на пламя.       После того, как они обходят экспонаты внутри музея, они поднимаются в сад на крыше. Моросит мелкий летний дождь, достаточный, чтобы умерить жар яркого солнца. Они останавливаются бок о бок, серьезно оценивая инсталляцию, расположенную в углу на фоне раскинувшейся позади панорамы Нью-Йорка.       Инсталляция — небольшой викторианский дом, построенный из облезлых ржаво-красных досок, арочных окон, покрытых облупившейся белой краской, и с угловатой черепичной крышей.       — Это дом из «Психо», — поясняет Эдди.       Ричи вытаскивает из кармана карту музея с брошюрой и прочищает горло, чтобы начать читать с дикторской интонацией:       — Одновременно аутентичный и поддельный, «Психосарай» вызывает психологические ассоциации, заложенные в архитектурных пространствах². — Он замолкает, пряча брошюру обратно в карман, и скрещивает руки на груди. — Бену, вероятно, здесь понравилось бы. А ты что думаешь?       — Эм… — Эдди тоже скрещивает руки и, похоже, всерьёз размышляет над вопросом (что Ричи находит очаровательным). — Ну, его собрали из красного сарая. Что воплощает собой, знаешь, плодотворность средней Америки. Смешанной с викторианской готической архитектурой, иконой ужаса. И я где-то слышал, что интересно: начиная со времён Великой депрессии эти викторианские особняки стали считаться своего рода классическими американскими «домами с привидениями». И дело не в том, что они выглядят объективно жуткими, а скорее в том, что они символизируют утраченное богатство… упадок.       Ричи смотрит на него секунду, а потом начинает хохотать.       Другие посетители поворачиваются на шум, и лицо Эдди наливается краской.       — Заткнись.       Эдди пересекает крышу, и Ричи бежит за ним, извиняясь, но всё равно продолжая смеяться.       — Нет-нет, я просто не понимал, что рядом со мной находится искусствовед.       — Отъебись.       Ричи останавливается рядом с ним, прислоняется к перилам и смотрит на город.       — Пожалуйста, расскажи мне больше.       — Я, блядь, ненавижу тебя, — говорит Эдди и слабо улыбается.       — Ты заранее об этом начитался?       — Нет, чувак, я просто, типа… — Эдди глубоко вздыхает. — Думал о… фасадах. — Он снова разворачивается к дому, и Ричи прослеживает его взгляд. С этого места видна задняя часть дома — и там нет ничего, только строительные леса. — И… о контрасте. — Эдди пожимает плечами. — Не знаю.       — Нет-нет, — ободряет его Ричи, изо всех сил стараясь держать лицо, хотя ему хочется улыбаться как сумасшедшему. — Это круто.       Эдди снова вздыхает, словно думает, что Ричи просто врёт ему. Но, тем не менее, он продолжает:       — Это контраст с самим собой и с горизонтом. Сочетание идеального образа американской жизни и… тёмной стороны.       — Да, — кивает Ричи. — Теперь вижу. Так, значит, ты хочешь, чтобы я, типа, купил его тебе?       Эдди откидывает голову назад, бросая взгляд на Ричи, и сопротивляется улыбке.       — Ты такой мудак.       — Нет! — протестует Ричи. — Если он так тебе нравится, может быть, я смогу кого-нибудь здесь подкупить. Мы вернёмся сюда ночью, разберём его, а потом заново отстроим его доска за доской.       Ричи кривляется, делая вид, что высматривает охранника и тянется к бумажнику. Эдди хватает его за руку, вытаскивая её из кармана:       — Я больше никуда тебя с собой не возьму.       После того, как они покидают «Метрополитен», Эдди несколько кварталов ведёт Ричи через Верхний Ист-Сайд к своему любимому ресторану. Эдди идёт быстро и едва обращает внимание на светофоры, так что Ричи приходится буквально продираться следом за ним через толпу.       — Там итальянская кухня, — предупреждает Эдди, ненадолго останавливаясь на перекрёстке, позволяя Ричи догнать себя. — Я заказывал там мидии когда-то… С белым вином и сливочным соусом. Очень вкусно.       — Ты ешь моллюсков?       — Иногда я ем моллюсков. — Эдди возобновляет движение прежде, чем Ричи успевает добраться до него через поток туристов.       — Ты слишком быстрый, — жалуется Ричи. — Из-за того, что ты маленький, тебе проще просочиться сквозь толпу.       — Во-первых, не такой уж я маленький, у меня средний рост…       «Во-вторых» — Ричи сейчас его потеряет, потому что Эдди снова рванул вперёд.       Когда они наконец-то выходят к кирпичному зданию с чёрными тентами, Эдди оглядывает вывеску с замешательством. Это определённо не итальянский ресторан. Если, конечно, это не итальянские суши.       — Мне казалось, это… — Эдди достаёт телефон и хмурится в него, постукивая пальцами по экрану. Затем он с раскаянием смотрит на Ричи. — Похоже, его закрыли.       — Вот облом.       Виноватая улыбка касается губ Эдди.       — По-видимому… три года назад.       Ричи хохочет.       — И это твой любимый ресторан?       — Слушай, я не… слишком… часто выхожу куда-то.       — Да, заметно. — Ричи прячет руки в карманы пиджака и вздыхает. — Недалеко отсюда есть местечко, которое мне нравится.       Через полчаса перед ними ставят две порции дымящегося рамена. Их столик настолько крошечный, что им не хватает места для коленей. Но они сразу делят территорию, и теперь одна нога Эдди находится между коленей Ричи, и если иногда они случайно сталкиваются, то делают вид, что не замечают этого.       У Эдди уходит минута на то, чтоб освоиться с палочками, и когда Ричи делает попытку подозвать официантку, чтобы та принесла вилку, Эдди угрожает:       — Я тебе врежу потом этой вилкой.       Ричи наслаждается возможностью просто сидеть напротив Эдди, возможностью беспрепятственно изучать его лицо. Его прямым носом и низкими бровями, его хмурым спокойным лицом. Широким и плоским подбородком. Тем, как между губ мелькает его язык, после того, как он выпивает воды. Его улыбками, как правило, сдержанными и скромными, его узкими щеками с ямочками на них. (У Ричи персональная миссия как можно больше раз увидеть зубы Эдди, поэтому он изо всех сил пытается его рассмешить). Его улыбка во время смеха становится ярче, свободнее. Его самоконтроль на мгновение рушится, и Эдди становится похож на солнце, пылающее в облаках. Шрам на ямочке левой щеки придаёт привлекательную ассиметрию его улыбке, когда один уголок рта оказывается ниже другого.       Ричи считает, что всё в нём привлекательно. Любовь — такая охренительно дурацкая штука. Дурацкая, но ему всё равно хочется писать стихи.       (Ха. Ну разве не дерьмовый бы из него вышел поэт?)       Ричи прекращает пускать слюни и возвращается к операции «Заставь Эдди Обнажить Зубы». Он приподнимает свою чашу, чтобы громко высербать весь бульон, и блаженно закатывает глаза.       — Этот бульон потрясающий. Весь секрет в свиных лапках, Эдс. Копытах. — Он опускает руки на стол, и, имитируя копыта, клацает по нему костяшками пальцев.       Эдди борется с улыбкой, сжимая губы, и ямочки на его щеках становятся только глубже.       — Ты такой шумный.       — Именно так и нужно есть рамен. Типа втягивать его. Видишь?       Ричи делает ещё один глоток, но переусердствует и бульон идёт не в то горло. Ричи с повлажневшими глазами прокашливается в сгиб локтя, Эдди хохочет наконец-то, и спрашивает:       — Так же как и ты только что?       И Ричи, всё ещё покашливая, купается в его открытой белозубой улыбке и глазах с морщинками в уголках. (Миссия выполнена).       Затем, понимая, что привлекли к себе достаточно много внимания, они на некоторое время успокаиваются и склоняют головы над чашами.       Откусывая от лапши и позволяя остальной части упасть обратно в миску, Ричи замечает, что Эдди возится над собственным раменом с отстранённым видом.       — Что? — спрашивает он, пережёвывая. — О чём задумался?       — Как твои дела, Ричи? — нерешительно интересуется Эдди. — В смысле, после того, как мы вернулись.       — После Дерри? — уточняет Ричи. — Эра Месяц после?       Эдди не ведётся на его шутливый тон и сохраняет серьёзное лицо.       — Да.       Поэтому Ричи тоже становится серьёзным. Он может быть серьезным. Прожёвывая новую большую партию лапши, он размышляет над ответом. С тех пор, как он поселился у Эдди и Майры, у него не было ставших привычными ночных кошмаров с мёртвыми огнями — и, слава богу: он до сих пор не знает, насколько громко кричит во сне, но раньше он просыпался с болью в горле. Прокручивая эту мысль, Ричи опускает взгляд на ладони, вытягивая их перед собой. Они выглядят нормально. Он читает несколько слов в меню, стоящем между ними. Да, всё реально, он не спит.       — Я в порядке, — говорит он. — Странно было… вернуться. В общем-то, частично по этой причине я сюда и приехал. Я не смог жить как раньше, словно ничего не изменилось, я просто не… чувствовал этого.       Эдди напрягается.       — Ну да. Должно быть, классно иметь такую работу, где можно укатить на хрен в другой город на месяц, потому что так захотелось.       — Э-эй, я не… — Ричи поднимает голову, широко распахивая глаза. — Откуда такие мысли?       — Ниоткуда. — Гнев испаряется, и Эдди опускает взгляд в чашу, смущённо поджимая губы.       — Ты типа, что ли, ненавидишь свою работу? — предполагает Ричи.       — Нет. Нет, я просто… — Эдди вздыхает. — Забудь.       — Ладно. Забыто. — Ричи взмахивает рукой на фоне своего расфокусированного взгляда, словно ещё больше подчёркивая, что в его голове ничего не осталось, но это выглядит совсем не весело.       Поэтому он тянется палочками через стол, чтобы вытащить фишкейк из миски Эдди. У него не выходит, и тот падает на стол, разбрызгивая кругом бульон. Ричи хватает его пальцами и засовывает в рот. Глядя на эту безалаберность, Эдди вспыхивает от гнева и принимается ругать Ричи за то, что он настолько отвратителен: «Ты вообще знаешь, какие в ресторанах грязные столики?»       Ричи, наслаждаясь, только улыбается.       После того, как они возвращаются домой — «Домой к Эдди и Майре», — поправляет себя Ричи даже в собственных мыслях, они садятся смотреть фильм. Точнее сказать, сначала они тратят час, листая Нетфликс и споря, какой фильм они будут смотреть. Наконец они выбирают тот, что оба видели много раз.       Во время начальных титров Ричи по пальцам считает, сколько часов они провели сегодня вместе. Включая прошлый вечер после работы — всего выходит восемнадцать или девятнадцать часов, и Ричи не чувствует тревоги или усталости — такой, чтобы хотелось перезарядиться для того, чтобы снова вернуть улыбку на своё лицо. Рядом с Эдди его улыбка всегда настоящая, никогда не вымученная. Он просто… улыбается. И даже не замечает этого.       Последние двадцать лет Ричи было тяжело контактировать с другими людьми. Отчасти, потому что он — выступающий перед публикой лицемер, отгораживающийся барьером практически от каждого встречного.       Но даже до получения известности он долгое время ни с кем не ощущал единения, подобного тому, что было с Эдди. Словно только его улыбка была способна заставить Ричи улыбнуться; словно все чувства Ричи обострялись, только когда Эдди к нему прикасался. Покинув Дерри в первый раз, Ричи начал устанавливать собственный барьер задолго до того, как обнаружил там ещё один.       Феррис Бьюллер³ поет в душе, когда Майра возвращается. Эдди убавляет громкость на пару делений и вытягивает голову, заглядывая на кухню.       — Как Лиз?       Она останавливается в дверном проёме и оглядывает их, сидящих на диване с босыми ногами на пуфике. Она переводит взгляд на экран телевизора («Бьюллер? Бьюллер?»), и снова на них.       — Хорошо, — коротко отвечает она.       — Мы, эм, были в «Мет», — говорит Эдди, поглядывая на Ричи, словно желая, чтобы тот подтвердил его слова. — А потом поужинали раменом.       Несмотря на то, что Эдди говорит правду, он произносит это таким тоном, что может сложиться впечатление, будто он лжёт.       — Ага, — медленно кивает Ричи.       Майра задерживается у дивана ещё на секунду и складывает руки на груди.       — Ладно. Я буду… — Она на несколько шагов отступает к коридору. — Уменьши громкость. И не ложись спать слишком поздно, Эдди.       — Спокойной ночи, — отзывается Эдди ей вслед одновременно участливо и рассеянно. Ричи думает, что скорее рассеянно.       Ричи опускает голову на подушки и смотрит на него, но Эдди не сводит взгляда с экрана телевизора. Ричи хочет спросить: «Ты всегда ведёшь себя как полный мудак со своей женой? Или это потому, что я здесь? Или ты делаешь это ради меня?»       Он хочет спросить: «Ты счастлив, Эдди?»       Но он не спрашивает. Потому что эгоистичная его часть хочет, чтобы Эдди ответил «Нет», и этой части он не станет потакать.       Вместо этого он говорит:       — Однажды я пытался провернуть с родителями тот трюк с влажными руками.       Эдди фыркает и поворачивается к нему, и Ричи рассказывает историю.       Ричи сидит в мутной воде карьера и чистит очки. Он чувствует металлический привкус крови Эдди на своих губах, несмотря на то, как тщательно пытался её смыть. Может быть, теперь он будет чувствовать её вечно, — думает он. — Вкус крови будет преследовать его как какое-то фантомное воспоминание.       Его друзья разбрелись вокруг. Смывая с себя грязь, они пускают круги по спокойной поверхности воды и начинают говорить об Эдди. «Ему бы это не понравилось… Что? То, что мы моемся в грязной воде?» Они так преисполнены нежности и грусти, но так спокойны, словно для них произошедшее успело стать воспоминанием, исцелённым годами. Но для Ричи рана по-прежнему горяча и свежа, и ему кажется, она навсегда для него таковой и останется. Он смотрит, как кровь — кровь Эдди — струится по трещинам его разбитых очков, и, изнурённый, начинает рыдать, бессильно содрогаясь всем телом.       Как только друзья окружают его, медленно двигаясь к нему по воде, Ричи просыпается. Обычно на этом моменте он всегда просыпается.       Его всегда выбрасывает из сна с чувством замешательства и ужаса. Позже он успокаивается, потому что: — «Это не реально, не реально, не реально», — повторяет он себе, но не перестаёт ощущать обескураживающее, беспричинное горе.       Каждая мышца в его теле напряжена, он пытается расслабиться, размять пальцы рук и ног. Он путается во влажных и холодных простынях и тянется к лицу, стереть слёзы с щёк и шеи.       — Я больше не хочу этого видеть, — отчаянно шепчет он, чувствуя, как горячая влага скапливается в глазах. Он вытягивает руку, смотрит на неё, сжимает и разжимает пальцы. Не сон.       Конечно, он знает, что не спит, и проверка на реальность кажется бессмысленной, но он всё равно продолжает это делать, цепляясь за последнюю надежду.       Ричи принимает душ и выходит к завтраку. Эдди с влажными волосами и в свежей одежде сидит за кухонным столом и смотрит в мобильный телефон. Перед ним стоит кружка кофе, Майра готовит яйца с беконом из индейки и фруктовый салат.       — Доброе утро, — приязненно улыбается Ричи каждому из них на пути к Кёйригу, маневрируя мимо Майры, реагирующей на него так же, как и обычно. Она фыркает и отходит в сторону, скрещивая руки на груди в почти оборонительной позе. Ричи больше не удивляется её поведению, хотя ему интересно, замечает ли его Эдди.       Должен, верно? Либо так, либо ему стоит посоревноваться за звание худшего мужа года.       Ричи наливает себе кофе и пробирается мимо Майры обратно — и она снова отступает с его пути — и садится рядом с Эдди за стол.       — Есть какие-то планы на день, Эдс?       Поджимая губы, Эдди задумывается на мгновение.       — Не то чтобы. Думал сходить в спортзал или подготовиться к встрече во вторник. А у тебя?       Ричи делает глубокий и долгий вдох через нос и торопливо отвечает:       — Хочу закончить текст для завтрашнего шоу, прогнать его несколько раз, и, если найдётся время, прогуляться до места выступления.       — Насыщенный день, — комментирует Эдди.       Майра накрывает на стол и после этого приносит Эдди горсть витаминов, таблеток и половину стакана апельсинового сока. Эдди расправляется с завтраком и покорно выпивает все лекарства.       После Майра прибирается и спрашивает:       — Я займусь стиркой. У тебя есть что-нибудь белое? Нижнее бельё?       Эдди задумавшись, возводит глаза к потолку.       — Да, я всё сложил в корзину.       — Ладно. — Майра приносит бумажный аптечный пакет, запаянный сверху, и ставит его перед Эдди на стол. — Я наконец-то забрала его для тебя. Мне долго пришлось искать достойное оправдание, почему ты потерял прошлый. Пожалуйста, будь на этот раз повнимательнее, хорошо?       — О… — Лицо Эдди становится нечитаемым, когда он смотрит на пакет. Он стискивает челюсти. — Эм, спасибо.       Майра выходит, похлопывая Эдди на прощание по плечу, и исчезает за углом в прачечной. Аптечный пакет остаётся стоять на столе между ними целую долгую минуту, но, в конце концов, Эдди сдаётся и тянет к нему руку. Он отрывает скобы и вытаскивает — ну, конечно — ингалятор, и с непроницаемым лицом издаёт горловой звук, совсем не похожий на смех. Он сжимает губы в полоску.       Ричи смеётся с натяжкой и спрашивает:       — Всё равно, что вернуться домой к миссис Кей, а?       Но Эдди не весело. Хмуря брови, он поворачивается к Ричи и впивается в него взглядом.       — Какого хрена, Ричи?       Ричи чувствует, как под мышками собирается холодный пот: знакомое ощущение, когда сболтнул что-то не то.       — Я просто пошутил…       — Нет, серьёзно, какого, блядь, хрена?       Выходит достаточно громко, и Ричи отшатывается. Эдди захлопывает ноутбук, выскакивает из-за стола и в несколько шагов оказывается у входной двери. До слуха доносится, как он звенит ключами, снимая их с крючка, а затем как открывается и закрывается дверь.       — Так ты хочешь, чтобы я тебе ответил?.. — слабо кричит Ричи ему вслед.       Он слышит, как газует с места машина Эдди.       Майра, очевидно услышав его взрыв, высовывается из прачечной с широко-распахнутыми глазами. Они превращаются в щёлки, когда она переводит взгляд на Ричи. Ричи смотрит на неё в ответ, и его собственные глаза округляются по мере того, как Майра приближается к кухонному столу и садится напротив него.       — Привет… — говорит он после неловкой минуты молчания.       — Что случилось в Мэне? — спрашивает она.       — Э… — Ричи моргает, ощущая себя глупым и заторможенным. Если бы он был персонажем мультфильма, он бы сейчас звучно глотнул воздуха. Это единственная мысль, которая посещает его тупой, пустой мозг, и она совсем не помогает ему ответить на вопрос.       — Знаешь, я не дура, — говорит Майра, скрещивая руки. Это защитный жест, и она не смотрит ему в глаза. Это нелегко для неё. Акт смирения. Должно быть, она действительно беспокоится, если решила поговорить с Ричи. — Я знаю, что что-то случилось, что-то, о чём он мне не говорит. Он был таким… — Она делает паузу и поднимает руку, чтобы кончиком пальца изящно промокнуть влагу под глазом. — И он просто… Он подорвался, собрал вещи и не сказал мне, куда он собирается… А обратно вернулся с перевязанным и окровавленным лицом, объяснив, что поскользнулся в ванной — будто я могла в такое поверить…       — Эдди иногда бывает довольно сложно понять, — говорит Ричи. Он чувствует, как в его сердце отыскивается сочувствие к этой женщине; Эдди Каспбрака не так уж легко любить. — Он… скрытный человек.       Невзирая на видимую попытку Ричи выразить сопереживание, Майра бросает на него сердитый взгляд.       — Я его жена, — наконец отвечает она. — А ты — кто? — и это всё, что ей требуется сказать, чтобы Ричи захлопнул свой рот и почувствовал, будто ему дали под дых. Она встаёт из-за стола и возвращается в прачечную.

iii

      Направляясь в сторону Нью-Йорка, Эдди ведёт автомобиль агрессивно и нетерпеливо. Он подрезает и притирает всех подряд, и давит на клаксон при малейшем поводе. Он даже не уверен, почему так разозлился. Но, по крайней мере, на дороге он чувствует себя в своей стихии.       На шоссе, ведущем к городу, пробки исчезают, и Эдди успокаивается достаточно, чтобы поразмышлять над тем, что произошло у него дома. И, ладно, так и быть: он знает, почему вспылил.       Слова Ричи вывели его из себя, потому что Ричи был недалёк от истины. Озвучил вслух то, что Эдди и сам давно знал, но надеялся, что никто кроме него не заметит. Ведь когда замечают другие — придётся самому признавать горькую правду. И теперь, когда Ричи увидел то, что увидел…       При этой мысли его грудь зажимает как в тисках.       Он знает, что Майра очень похожа на его мать. Но что ещё хуже: если бы Эдди пришлось самостоятельно выбирать себе мать, он выбрал бы Майру. Она никогда не заставляла его думать, что он болен и никогда не пичкала его лекарствами-пустышками. Все, что она сделала — приняла Эдди, когда он к ней пришёл. Эдди, не говоря ни слова, попросил, чтобы о нём позаботились, а Майра, медсестра по профессии, и женщина, которая давным-давно хотела выйти замуж, нуждалась в ком-то, кому можно было предложить свою заботу. После того, как они поженились, она уволилась, потому что доходов Эдди на двоих было более чем достаточно. Так что вместо работы она продолжила заботиться о нём.       И, Боже, с ней было так легко. Сердце Эдди билось спокойно в течение многих лет. Ему не приходилось бояться, или волноваться, или испытывать стресс из-за принятия важных решений. Все его проблемы решали за него — и он сам выбрал себе такую жизнь. Он не планировал собственные походы к врачу или парикмахеру. Он не покупал себе одежду и не готовил еду. Он не был счастлив, но был в безопасности, и в какой-то момент он решил, что последнее было для него важнее.       Ричи сказал Эдди, что он смелый. Но Ричи не видел Эдди почти тридцать лет. Откуда ему, чёрт возьми, это знать?       Эдди нравилось, каким он был в Дерри, оба раза. Он думал сам за себя и сам принимал решения, он сражался рядом со своими друзьями и был готов умереть за них. Его сердце было таким открытым. Он хотел бы, чтобы Ричи помнил именно ту его версию. Но сегодня Ричи увидел, каков Эдди был на самом деле, увидел, что Эдди несчастлив и слишком жалок, чтобы что-то предпринять.       Теперь Ричи не стал бы называть его смелым.       — Мне не… нравится, кто я, — тихо говорит себе Эдди, и эти слова звучат так искренне и резко, что о них можно порезаться. Иногда Эдди думает, что он худший тип человека. Маленький, напуганный и подлый. Мстительный и мелочный. Человек, который бросается на других, потому что не хочет, чтобы кто-то уличил его подлость, и который отталкивает людей, которые его волнуют.       А Ричи волнует его. Так сильно, что иногда ему кажется, он теряет контроль над реальностью. Его, очевидно, волнует, что Ричи думает о нём, и волнует, чем Ричи занят, когда он не с ним, и что бы Ричи ему сказал, если бы был рядом. Когда он видит Ричи с утра или вечером после работы, у него восстанавливается и выравнивается дыхание — прямо как после использования грёбаного ингалятора; он чувствует себя спокойнее — словно мир не полыхает вокруг него, словно сам Эдди… не тратит свою жизнь понапрасну.       И вот что главное: найти кого-то, кто не заставит чувствовать себя так, словно ты зря теряешь время.       Но ещё Ричи способен разозлить его сильнее, чем любой другой человек на планете. Иногда (чего Эдди никогда не признает) он приходит от этого в восторг: Ричи знает его достаточно хорошо, чтобы выбесить по-полной, не говоря уже о том, что для Ричи это своего рода искусство. Но в иной раз Эдди действительно ненавидит его подначки. И сейчас случился как раз один из тех случаев.       По большой части он чувствует себя глупо из-за этого. Почему его так заботит, что думает о нём Ричи?       «Сам знаешь почему», — насмехается он над собой.       Он едет ещё час, прежде чем развернуться и поехать обратно.       Эдди возвращается и паркуется на подъездной дорожке. Он вбегает в дом, ожидая увидеть Ричи на диване или за кухонным столом, но вместо него находит только свою жену, начищающую пол. Она наблюдает его драматичное появление и поднимает брови.       — Он ушёл, — едко отвечает она на незаданный вопрос. — Вскоре после тебя.       — О, я вовсе не… — искал его, — застревает в горле, когда Майра бросает на него испепеляющий взгляд.       — Что случилось в Мэне?       — Что? Я… — Эдди, сбитый с толку, ставит руки в боки. — Я уже говорил тебе.       — Ты сказал мне, — продолжает Майра словно заранее отрепетированные слова, — что твой старый друг умер, и ты возвращаешься домой на его похороны. Но ты объяснил это уже после того, как ушёл, Эдди. Когда ты паковал свои вещи, ты не сказал мне ничего. А когда ты вернулся — что ты поскользнулся и упал в ванной, и при этом думал, что я поверю хотя бы одному твоему слову…       — Это был… угол стойки для раковины… — Эдди запинается, и понимает, что лжёт нескладно. Обычно он никогда так не делает, но в этом конкретном случае очевидная ложь всё ещё лучше правды.       Майра, вооружённая шваброй, продолжает приближаться к нему.       — И кто этот человек?       — Ричи? Что ты имеешь в виду? Он — старый друг. Я говорил тебе…       — Он должен уехать.       — Майра…       — Он должен уехать, — повторяет она, и в её глазах словно стынет лёд, от которого бежит мороз по позвоночнику и оживает призрак Сони Каспбрак. — Он не подходит тебе, — смягчается она достаточно быстро, чтобы Эдди усомнился в своём видении. — Только взгляни на себя: ты расстроен. Он тебя расстраивает. Ты не разговариваешь со мной. Лиз поискала про него информацию и нашла статью, где говорилось, что у него случился срыв на сцене в Чикаго месяц назад, из-за которого он отменил весь тур. Он нестабилен. Он пользуется…       В голове Эдди просто изобилие вопросов и опровержений — Майра в спорах, как правило, использует тактику «шок и трепет» — но из всего ею сказанного, он цепляется за единственное:       — Ты говорила об этом с Лиз?       — Конечно, говорила. Она моя сестра. Тебе всегда хотелось, чтобы я ни с кем больше не общалась…       — Я не… Он не… Он — мой друг, ладно?       Боже, это какой-то детский сад. Эдди с таким же успехом может топнуть сейчас ножкой. Ему тринадцать, он стоит посреди кухни с загипсованной рукой, спорит с матерью, потому что она пытается держать его вдалеке от его друзей, и она не понимает. Она не понимает.       Майра долго смотрит на его лицо, а потом говорит, словно ставя точку в этом разговоре:       — Это ненормально. Я сказала тебе тогда: только одну неделю, и она уже прошла. Он должен уехать.       — Неделя будет во вторник, — бормочет Эдди, потому что он точен. Он всегда может быть точным.       Она расстроенно, но смиренно вздыхает. В конце концов, есть ещё надежда, что она не настолько сильно похожа на его мать.       — Отлично. Вторник.       Ричи возвращается поздно. Эдди всё-таки сходил в спортзал, безуспешно попытавшись сжечь нервную энергию. Поработать ему тоже не удалось. Так что вечер он заканчивает лёжа без сна на диване в темноте и таращась в потолок. Он слышит, как ключ поворачивается в замке, и как Ричи входит внутрь и стучит ботинками об пол, сбрасывая их на коврик у двери.       Эдди приподнимается на локтях, когда Ричи пытается пробраться мимо, и они встречаются взглядами в темноте. Ричи замирает.       — Привет, — говорит он.       — Привет, — говорит Эдди.       Ричи делает несколько неуверенных шагов к нему.       — Слушай, я…       — Прости меня, — перебивает его Эдди.       Ричи расслабляется.       — Нет, это ты меня прости. Я правда… Повёл себя как мудак. Мне не стоило… говорить этого.       Эдди пожимает плечами и садится на диване, освобождая для Ричи место.       — Ну… Я, вроде как, сорвался.       Ричи медленно опускается рядом. Несколько секунд в комнате стоит тишина, но Ричи её нарушает, так же медленно спрашивая:       — Как твои дела? Эдди? Ты спросил об этом меня, но…       Эдди глубоко и неуверенно выдыхает.       — Просто… это всё моя мама. Я, правда, не помнил. Не полностью, пока туда не вернулся. Ты знаешь, она пичкала меня пустышками. Постоянно говорила, какой я хрупкий, и она… У меня никогда не было астмы.       — Я знаю.       — Но каким-то образом прошлое до сих пор на меня влияет, — говорит Эдди. Его руки дрожат, поэтому он сцепляет их в замок на коленях. — Хотел бы я оставить его позади. Мы убили Оно, почему я не могу оставить всё позади?       — Не знаю, возможно ли это, — тихо говорит Ричи.       — Вот это да, ну спасибо, — фыркает Эдди, тоскливо посмеиваясь.       — Нет, я не… я не имею в виду именно тебя. В смысле… да возьми кого угодно, кто пересёк всю страну и убрался из Дерри так далеко, как только смог. Дерри всегда будет следовать по пятам.       — Это удручает. — Эдди откидывает голову на диван, опускаясь на подушки. — С нами всегда будет такая херня?       — Ну, да, — говорит Ричи достаточно уверенно, чтобы Эдди начал смеяться. — Со всеми творится херня. Мы не особенные.       Эдди лениво улыбается и чувствует, как стягивает кожу на его левой щеке. Он поднимает руку и прикасается к шраму, тугому рубцу.       — Ага, похоже на то.       Эдди ощущает на себе взгляд Ричи, поэтому отнимает руку от лица и поворачивает к нему голову.       Ричи открывает рот и резко вдыхает:       — Эдди. Ты…       Когда он обрывает себя на полуслове, Эдди выпрямляется и полностью разворачивается к нему.       — Что?       Ричи молчит несколько мгновений, глядя куда-то в пространство. Он качает головой, взгляд проясняется, и он спрашивает:       — Ты придёшь завтра вечером на моё выступление, правда?       — Да, — кивает Эдди.       — Хорошо. — Ричи улыбается и встаёт с дивана. — Мне нужно выспаться. Доброй ночи.       Эдди отзывается эхом, когда Ричи исчезает в тёмном коридоре. Он несколько минут сидит, слушая, как Ричи шумит в ванной и укладывается в постель. Наконец, он сам откидывается на диване, и слова Ричи прокручиваются у него в голове.       «Дерри всегда будет следовать по пятам».       Он задаётся вопросом, что же все эти годы следовало по пятам за Ричи.       Вечером понедельника Эдди отправляется на выступление Ричи в комедийный клуб в Бруклине. На входе нет большой растяжки, но Эдди задерживается у плаката на стене снаружи. «РИЧИ ТОЗИЕР» написано большими буквами поверх фотографии ухмыляющегося Ричи со скрещенными на груди руками. Эдди ничего не может с собой поделать, представляя, как Ричи позировал для этого фото: как играл бровями, как расслабилось его лицо после того, как сработала вспышка, и его улыбка снова стала естественной. Вероятно, увидев результат, он поблагодарил фотографа и отозвался парой нелестных шуток в собственный адрес.       Эдди успевает представить, сколько знакомых должно было появиться у Ричи за эти годы. Агенты, менеджеры, журналисты, с которыми он распивал напитки, другие комедианты и сценаристы. Его более глубокие связи. Друзья, соседи по комнате, несколько подружек. Люди, с которыми Ричи знакомился в двадцать пять, и в тридцать, и в тридцать пять лет. Как Ричи проводил все свои дни рождения, Рождества и кануны Нового года. Эдди думает обо всём этом и испытывает острое чувство потери.       Они потеряли много времени.       При этой мысли у него подкашиваются ноги. Он не представляет, какой бы оказалась его жизнь, если бы Ричи всегда был рядом. И лучше бы это скребущее чувство так и осталось глубоко запрятанным — потому что ему кажется, какую бы радость он теперь ни испытал, она всегда будет сопровождаться горечью сожаления о потерянном времени.       Эдди отрывает себя от афиши и заходит внутрь. В зале практически клаустрофобно низкий потолок, из стены за баром торчит не менее сорока пивных кранов. Он выбирает один из них наугад и щурится, привыкая к тусклому освещению в клубе, пока по густой копне кудрявых волос не опознаёт Кристен. Она сидит с кем-то за столиком рядом с небольшой сценой.       Эдди подходит ближе и бегло знакомится с Тео — долговязым парнем с тёмной густой бородой, в очках и шапке. Эдди рад его присутствию, потому что в течение следующих нескольких минут до начала шоу он может просто сидеть и слушать их разговор, не принимая в нём участия.       Эдди кажется сюрреалистичным видеть Ричи на сцене. Тот начинает болтать с толпой, постоянно возвращаясь к одному и тому же парню, сидящему за столиком прямо перед ним.       — Мне стало известно кое-что о людях, которые садятся спереди, — говорит он. — Они хотят, чтобы их заметили, они тащатся от этого. Меня не веселит это больше. Они напяливают на себя худшую футболку, которую смогли найти в ящике «Доброй воли» или ещё каком-нибудь мусорном контейнере, и потом просто трепещут на своих местах, когда их замечают. Так что, нет, я не стану кусаться, мистер «Белки Стейтен-Айленда — горячие штучки». Кто вообще пустил вас в этом на паром?       Ричи выглядит так, словно находится на своём месте, и Эдди гордится им, хотя, наверное, никогда ему об этом не скажет теми словами, которыми бы хотел. Эдди вспоминает, сколько раз у них дома балабольство Ричи заканчивалось для него разбитыми очками и окровавленным носом, и от имени Ричи чувствует, что оно того стоило, раз теперь он зарабатывает этим себе на жизнь.       — Я в Нью-Йорке уже нескольких недель, — продолжает Ричи, приступая непосредственно к основной части выступления. — Я остановился у друга, живущего здесь. Он работает на Уолл-стрит. В смысле, мне кажется, он там работает, потому что то, чем он занимается, приводит меня в замешательство. Я не могу поверить, что есть люди, у которых есть настоящая работа. Типа, в офисах. Они носят галстуки. Я спрашиваю у него, у своего друга, как у него дела на работе, и он говорит… — Ричи поднимает руку в знакомом жесте, округляет безумные глаза, и Эдди сразу же узнаёт собственные повадки: — «Джон случайно отправил копию внутреннего письма клиенту. Тим так бесит: он нажимает на «Отправить всем» и делает рассылку всему отделу только для того, чтобы ответить кому-то «ОК». И Карен продолжает меня просить отправить ей копию, и мне кажется, что она пасёт каждый мой шаг». И я такой… «У тебя есть какие-нибудь истории, не связанные с электронной почтой?»       Толпа разражается смехом, и, расслабляясь, Эдди тоже смеется. Ричи бросает на него взгляд со сцены и подмигивает, прежде чем продолжить.       — Я в восторге. Это совершенно другой мир. У меня никогда не было настоящей работы, и это увлекательно для меня. Клянусь, ещё, наверное, пять лет назад я считал, что в полях «Копия» и «СК» указывается второй и третий адрес электронной почты, по которым вы собираетесь отправить письмо. Я думал, что по электронной почте можно за раз отправить письма только трём людям! Максимум. Моя мама, вероятно, задумывалась, почему я ставил её в скрытую копию, когда делал рождественскую рассылку своей семье. — Он качает плечами и пародирует голос какой-нибудь типичной мамаши: — «Мы что, устраиваем сюрприз твоему отцу?»       Эдди снова смеётся вместе с остальной аудиторией, отмечая, что Ричи отлично чувствует толпу, управляясь с возрастанием и спадом энергии в зале.       — Кажется, мы уже достаточно хорошо узнали друг друга, так что пора вам признаться, — говорит Ричи. — Если вы знаете, чем я занимался последние десять с лишним лет, вы не столько мои поклонники, сколько поклонники моей команды постоянно меняющихся неназванных авторов. Ага. Я работал с ними долгое время. Не то чтобы я когда-либо нарочно это утаивал, но это не та вещь, о которой принято объявлять публично. — Он взмахивает рукой в воздухе и продолжает: — Мужик средних лет рассказывает вам чужие шутки. Это можно было бы назвать чревовещанием, если бы я вдруг превратился в марионетку с залысиной и тревожностью. Но сегодня вечером никто не держит меня под задницу и не контролирует мой рот. Сегодня вечером, детка, это буду я целиком и полностью.       В зале раздаётся несколько высоких женских выкриков; Ричи гримасничает.       — Я понимаю, что, наверное, стоило отложить это откровение до конца выступления, чтобы вначале посмотреть, как оно пройдёт. Но, серьёзно, я новичок в этом, сделайте мне поблажку. Я всё ещё выясняю, каким я буду комедиантом. И это так увлекательно. Может быть, я буду «неполиткорректным», и меня обложат протестами в студгородках. Или, может быть, буду писать маленькие музыкальные номера. — На этой реплике весь свет собирается на Ричи и следует музыкальный проигрыш. Ричи выпрямляет спину и прочищает в микрофон горло. Он глубоко вздыхает, и свет возвращается в прежнее состояние. — Можете себе это представить? Единственное, что хуже стендап-выступлений — музыкальный театр. О чём, думал тот грёбаный гений, предложивший совместить одно с другим? Или, может, я стану надевать на сцену костюм, чтобы люди относились ко мне серьёзно. Сделаю голос как у диктора из 40-х, и притворюсь, что именно это мой настоящий голос. Или, может, потрачу девяносто процентов выступления, сидя на стуле и просто крича на толпу, кто знает! — Ричи делает паузу. — Последнее было критикой в адрес Марка Мэрона, я хочу, чтобы это было предельно ясно⁴. Не могу позволить, чтобы кто-то этого не уловил.       Некоторые в зале заходятся хриплым смехом, и Ричи их прерывает:       — О, всё отлично. Успокойтесь. Мы с ним друзья! Мы ненавидим друг друга, но мы друзья. Пока мы ещё обсуждаем эту тему, я скажу, что всегда ненавидел парней, которые используют стендап как терапию. Это раздражающе, скучно и самовлюблённо. — Ричи замолкает, и его лицо становится серьёзным, но затем он снова улыбается и добавляет: — И вот взгляните, чем я сейчас занимаюсь!       Ричи улыбается на смех и короткие аплодисменты и проходится вдоль сцены.       — Моя любимая часть в неустанном марше времени — когда однажды до тебя вдруг доходит, что вещи, которые когда-то раньше казались тебе значимыми, на самом деле вообще не имели никакого значения. Это лучшее чувство в жизни. Когда ты ребёнок, всё кажется большим и важным, потому что у тебя ещё нет начала системы отсчёта. Удариться пальцем ноги о ножку тумбы? Буквально худшая боль, которую тебе когда-либо доводилось испытать. Хотя это плохой пример, потому что ушиб пальца ноги — самое болезненное, что может случиться с человеком. Я думаю, дальше пойдёт… — Он принимается загибать пальцы: — Удариться пальцем, родить ребёнка, сломать бедро — в таком порядке. Так или иначе: детство… странное время, верно? Что с ним не так? Вероятно, самая его странная часть…       Он делает длинную паузу, тянет время, опираясь на микрофонную стойку, словно задумываясь о чём-то.       — …То кровожадное чудовище, которое мучает тебя и твоих друзей, воплощая собой ваши самые тёмные страхи.       Из зала доносится несколько удивлённых смешков.       — Или это только у меня так было? Простите, но, например, эм… половое созревание? Голос только начинает ломаться, неловкие стояки… Что, звучит достаточно хэштэг «жиза» для вас? Чувствуете, как комик видит вас насквозь? Но ладно, вернёмся к чудовищу. Другие дети боялись чего-нибудь вроде… Чего вы боялись? Пауков? Ладно, это просто. — Он щёлкает пальцами: — Вот тебе здоровенный паук. Мумия из того нового фильма? Отлично, держи свою мумию. Болячки, смерть, разложение? Что ж, это более абстрактно, но в моём распоряжении есть прокажённый. А потом дело дошло до меня, типа: «Чего ты боишься, Ричи?» Оно спросило меня об этом — что было очень мило с его стороны — едва ли оно читало советы Эмили Пост по этикету⁵ — и я сказал: «О, я не знаю, чего-то типа неприятия, изоляции, скребущего чувства, что если твоя семья и друзья когда-нибудь действительно тебя узнают, они больше не будут тебя любить». И чудовище такое… «Ладно, я не знаю, превращусь-ка в ёбаного клоуна?»       Эта часть выступления вызывает самый продолжительный смех, что удивило бы Эдди — не будь он занят тем, что сам смеялся, едва затаив дыхание.       Ричи ненадолго замолкает, и, подхватывая волну энергии в зале, продолжает:       — И тринадцатилетний я, который поверил, что единственное, что представляет в нём ценность — способность смешить людей, подумал… «Хорошо сыграно. Рыбак рыбака, да?». Между прочим, я думаю назвать свой следующий тур «Грустный клоун». Чересчур? Хотя я никогда не был поклонником тонкостей. «Краткость — душа ума»? Ладно, Шекспир, я трахал твою мамку, как тебе такое?       Прежде чем продолжить, Ричи позволяет залу погрузиться в уютную тишину, пока сам несколько мгновений собирается силами.       — Думаю, многие на уровне подсознания блокируют всякое дерьмо из своего детства. Иногда это классно. Кто-нибудь, с кем вы учились в средней школе, спросит: «Помнишь, как мистер Шмидт орал на тебя на основах алгебры, а ты рыдал перед всем классом?» А вы ответите ему… — Лицо Ричи озаряется широкой улыбкой: — «Не-а. Не, не помню». Это сделает ваш день, верно? Я смотрел «Вечное сияние чистого разума», и надо сказать, у меня есть тот же опыт, что и у неё. Забывать — приятно. Например, я так сильно блокировал все издевательства над собой, что почти забыл о том, что был геем.       Несколько случайных смешков очень быстро тонут в растущем неловком гуле. Зрение Эдди внезапно становится нечётким, в ушах звенит. Он не уверен, что расслышал всё правильно.       Ричи медлит некоторое время, задерживаясь на реакции аудитории, а потом смеётся и говорит:       — Вы, ребята, не можете понять, шутка это или нет. Обожаю это. — Он поднимает руку, чтобы внести ясность: — Это шутка. Но я гей.       Ричи продолжает говорить о работе со своими безымянными авторами и о том, что он никогда не думал о себе как о «латентном», хотя, возможно, это подходящее слово для парня, который на сцене шутит о выдуманной подружке, а на деле оказался неспособен замутить с мужчиной.       — Мои авторы доставляли мне немало проблем из-за этой фальшивой девушки, — говорит он. — Будучи комиком средних лет, я был слишком глуп и несостоятелен, чтобы завести настоящую подружку, поэтому нам пришлось сочинить её в комедийных целях. И дело в том, что в действительности ситуация была ещё смешнее. Подождите, я сказал «смешнее»? Простите, я имел в виду, она была жалкой. Моя выдуманная подружка ненавидела меня, я ненавидел её, как вы знаете, если вы видели мои прежние выступления, но разве это не добавляет ещё больше реализма? — Он вздыхает с тоской. — У нас с ней были свои взлеты и падения, но иногда я скучаю по ней.       Эдди слушает — вроде как, но в основном он отключается от происходящего. Его мысли каким-то образом сменяют одна другую, но в то же время в его голове совершенно пусто. Остальная часть зала проглатывает всё, что говорит Ричи, гулкий смех толпы начинает действовать ему на нервы. «Это печально, почти жестоко», — думает он. Ричи откровенничает, рассказывает очень личные и болезненные истории — на сцене, где ему приходится выставлять их на публику в качестве развлечения. «И что ещё хуже, — думает он, — возможно, это единственный способ Ричи открыто поговорить об этих вещах, единственный способ, когда-либо ему известный: нарисовать мишень на собственной спине».       После выступления Эдди аплодирует вместе со всей остальной аудиторией. Он смотрит на Кристен и Тео и улыбается им, по-прежнему находясь глубоко в собственных раздумьях, когда они начинают обмениваться мыслями о шоу Ричи.       Когда зал начинает пустеть, Ричи выходит из-за кулис и направляется к их столику, несколько раз останавливаясь по пути, чтобы сказать кому-нибудь: «Спасибо за то, что сегодня выбрались», а потом морщит нос, смеётся и добавляет: «Или, полагаю, это я сегодня выбрался из шкафа. Я собирался сказать: спасибо, что заплатили мне за это».       Эдди определённо таращится на Ричи, когда тот наконец-то добирается до него (и Кристен, и Тео). Какая-то часть его мозга не может собрать Ричи-со-сцены и Ричи-своего-друга в одного цельного человека. Кристен поздравляет Ричи, он смеется и тянется к наполовину полному пивному бокалу Эдди («Мне нужно выпить», — делится он), о котором сам Эдди в какой-то момент выступления совершенно забыл.       Это приводит Эдди в чувство.       — Эй, чел, отличное шоу, — говорит он.       Ричи улыбается и ставит бокал Эдди обратно на стол.       — Спасибо. Ты, вроде как очевидно, послужил вдохновением.       Эдди не в состоянии улыбаться по-настоящему; он знает, что его улыбка выглядит натянутой. И он не может остановить поток своих мыслей. «Ричи — гей. Он гей, и он знал об этом с тех пор, как мы были детьми — он знал об этом с тех пор, как мы были детьми? — и он никогда не говорил мне об этом, но он сказал мне сейчас — или он сказал об этом полной комнате незнакомцев, в которой оказался я? Я уже должен был знать об этом? Или он специально рассказал мне об этом так, чтобы мне не пришлось это признавать, если мне не захочется? Он надеется, что я что-то скажу? Он надеется, что я ничего не скажу?»       Кристен и Тео никак не комментируют его откровение («Они уже обо всём знали?»), и если между ними всеми есть какое-то негласное понимание, Эдди не хочет становиться тем, кто его нарушит. Вместо этого Кристен говорит, что всегда хотела посмотреть на непримиримую вражду Тозиера и Мэрона, и они смеются. («Разве это вражда, если он не признает её? — смеётся Ричи. — Я просто дёргаю его за рукав, типа «заметь меня, папочка».) Они не слишком долго задерживаются, прежде чем покинуть бар, и Эдди плетётся за ними.       На улице Тео приглашает их посидеть выпить в другом месте, но Ричи отказывается:       — Ну, я знаю, что Эдди нужно вставать на работу рано утром, поэтому мы, наверное, поедем домой.       Эдди вздрагивает при упоминании своего имени.       — Я могу и сам добраться до дома, всё в порядке.       Ричи недовольно хмурится, но затем снова возвращает на лицо нейтральную улыбку.       — Нее, я спёкся. Выступление отняло у меня все силы. Мне уже снится твоя гостевая кровать.       Поездка домой проходит в тишине, но, вероятно, оправдания, что они безумно устали, будет достаточно. В поезде они садятся друг напротив друга, Эдди смотрит в окно, и при включенном внутреннем освещении это скорее означает, что он смотрит на собственное отражение. Ричи склоняется над телефоном, рассеянно листая экран. Эдди думает об их прошлой поздней поездке в выходные. Он вспоминает, как сидел слишком близко к Ричи, и как позволил себе положить голову на его плечо, прикрыв глаза от яркого верхнего света в вагоне. Конечно, Эдди был уставшим и выпил больше, чем следовало, но на одну секунду он разрешил себе подобную выходку. Он помнит, что сделал тогда вид, будто это украденное мгновение было частью их повседневной жизни: что ему не требовалось алкоголя или усталости в качестве предлога, позволить себе делать то, что хочется.       Он помнит, что думал тогда: «…это всё равно не имеет значения». Но теперь…       Эдди остро отреагировал на новость о том, что Ричи — гей, эта информация не осталась без внимания. Но почему? Это ничего не меняло в его отношениях с Ричи. Это вообще ничего не меняло.       «За исключением того, — шепчет ему внутренний голос, прежде чем он успевает его заткнуть, — что теперь ты знаешь, что у тебя есть шанс быть с ним, и тебе страшно от этого. Ты никогда не получишь того, чего тебе хочется, потому что ты трус и можешь только фантазировать».       Эдди отворачивается от окна — от своего собственного лица в отражении, и вместо этого переводит взгляд в пол.       Когда они добираются домой, Ричи мгновение мнётся и желает ему доброй ночи так, будто хотел сказать что-то другое, но не стал. Он скрывается в гостевой комнате, а Эдди остаётся стоять в коридоре, сам собой разочарованный. Но он не стучится в дверь Ричи и не зовёт по имени. Вместо этого он вонзает ногти в ладони, кусает внутреннюю сторону щеки, где до сих пор ощущается шрам, и ложится спать — в собственную постель рядом с женой, впервые за почти неделю.       Во вторник Ричи пишет Эдди и приглашает на обед. Эдди лжёт и говорит, что завален работой и не сможет выбраться из офиса. Он знает, что должен поговорить с Ричи — сегодня — и сказать ему, что Ричи должен съехать. И этот разговор не должен пугать его так сильно, но он пугает. Эдди объяснит, что это требование Майры, Ричи станет его дразнить и смеяться, но он всё поймёт, и они вдвоём ещё смогут провести вместе время до того, как Ричи покинет Нью-Йорк. Всё будет в порядке, ему просто нужно предупредить Ричи. Он даже мог бы написать ему сообщение. Он мог бы написать ему об этом прямо сейчас.       Эдди пялится в телефон и даже не знает, с чего начать текст. Это простой разговор, но такое чертовски неудачное время. Эдди не может сказать Ричи уйти, пока он не прояснит ситуацию с его Большим Секретом, о котором Эдди только что узнал. Но он не сможет её прояснить, не признав, что откровение Ричи поставило их в неловкую ситуацию. Но, эй, разве между ними была какая-то неловкость? Ричи буквально только что пригласил его пообедать вместе — как и в любой другой обычный день. Может быть, Эдди сам себя накручивает, сам создаёт между ними этот барьер?       «Ты всегда так делаешь, — думает Эдди, стискивая зубы. — Просто поговори с ним. Это несложно. Всё что тебе нужно сказать, это: «Прости, мне было неловко. Я должен тебе кое-что сказать. Просто ты только что объявил, что ты гей, и не то чтобы это имело большое значение, всё путём, меня просто слишком переклинило из-за этого, потому что я всегда считал, что я… мог… и я всегда надеялся, что… мы…»       И вот в этом кроется проблема. Эдди упустил свой шанс, а теперь он не сможет нормально объяснить свои поступки и попросить Ричи съехать, не раскрывая все карты.       Ричи вообще ни о чём его не просил. Ничего из того, что он говорил со сцены, не имело отношения к Эдди. Это касалось только карьеры Ричи, его комедийных выступлений и его общественного образа. Должно быть, было ужасающе страшно совершать публичный каминг-аут. Эдди в собственной-то голове едва мог пробраться к подобным мыслям. Словно их закрывал какой-то ментальный блок, который у него уже двадцать семь лет не получалось преодолеть, как например, когда он пытался вспомнить свою детскую спальню в Дерри или имя своего учителя в средней школе. Досадное чувство, будто что-то крутится на языке, но никак не можешь вспомнить, что именно.       У Ричи хватает собственных проблем — не хватало ему ещё связываться беспорядочными чувствами Эдди. И Эдди — он не мог о таком забыть — чёрт возьми, женат. Женат — типа на женщине — и Ричи не мог прочесть его мысли и сделать какие-то выводы на их основании.       Сдаваясь, Эдди наконец-то убирает телефон. Он поговорит с Ричи вечером. Лично. Что даёт ему ещё, — он смотрит на часы, — семь часов на раздумья. Ладно. Он разберётся с этим.       Эдди возвращается домой с прилипшей от беспокойства к спине рубашкой. Он наметил план разговора. Вроде как. Конечно, он может запнуться где-нибудь между «Тебе нужно съехать» и «Всё в порядке, что ты гей, кстати». Звучит не слишком-то гармонично рядом: он, не переставая, перебирал варианты по дороге домой.       Но когда он входит внутрь дома и видит Ричи, сидящего за кухонным столом и стоящий у его ног собранный чемодан, весь его план улетучивается в трубу. Он подходит к Ричи и даже не разувается.       — Привет. Что ты…?       — Привет, чел, спасибо, что так надолго позволил остаться. Это, правда, было очень щедро с вашей с Майрой стороны, но, похоже, мне пора слезать с шеи. — Ричи улыбается, но улыбка кажется вымученной. Теперь Эдди, по крайней мере, уверен, что не только он один испытывал неловкость.       — О… — Эдди переминается с ноги на ногу. — Майра… сказала тебе что-то?       — Нет, она ничего не говорила… но я… Да. — Ричи вздыхает и поднимается. — По крайней мере, мне больше не придётся ездить в эту задницу мира. Без обид. О, и я постирал за собой простыни, чтобы вам было меньше возни. И, знаешь, давай как-нибудь снова встретимся, прежде чем я уеду обратно в ЭлЭй, ладно? Поужинаем или… пообедаем. Ну, или как-то так. Спасибо ещё раз.       — Да, хорошо, — глухо отзывается Эдди, провожая Ричи до двери.       И Ричи уходит прежде, чем Эдди успевает понять, что вообще только что произошло.       Этим вечером Эдди снова возвращается в гостевую комнату. Но ему не спится. Он смотрит в потолок, наблюдая световое шоу от проезжающих мимо машин, и не может перестать думать: «Ты должен был что-то сказать. Тебе до сих пор нужно что-то сказать. Ты проебался по полной. Ты постоянно во всём проёбываешься».       Он так привык, что Ричи рядом. Своим присутствием он скрашивал и оживлял его унылые серые будни. Они ездили в метро, сталкиваясь плечами, и обменивались взглядами, подслушивая телефонные разговоры. Он чувствовал, что знает Ричи, а Ричи знает его; они могли общаться только взглядами и улыбками. Когда они сидели в ресторанах друг напротив друга, Ричи был таким ярким и внимательным к нему, и вся его энергия фокусировалась исключительно на Эдди словно прожектор. За последние годы Эдди привык быть невидимым, сливаться с толпой: он обычный парень среднего толка, среднего роста, со скучной работой. Когда его коллеги спрашивали его о планах на выходные, он смущался и бормотал что-нибудь неопределённое. Когда в последний раз кто-то был к нему действительно настолько внимателен?       Ричи всегда был к нему внимателен. Однако его внимание не имело ничего общего с удушающим надзором и покровительством его мамы, и затем, в некоторой степени, Майры. Когда Ричи замечал настроение Эдди, он спрашивал, как у него дела, но осторожно и искренне. Никакой гиперопеки, заставляющей Эдди считать свои проблемы незначительными; никаких ценных указаний, заставляющих его потом сожалеть о том, что он вообще что-то сказал. И Ричи не был любопытен.       Но вот в чём хрень: иногда Эдди необходимо чужое любопытство, вмешательство. Ему хочется, чтобы Ричи звонил ему посреди ночи или выламывал дверь в его комнату, требуя объяснений, что с ним происходит.       При этой мысли он улыбается и с некоторым ужасом понимает, что скучает по Ричи. Отчаянно. Хотя они провели вместе только неделю, и вообще вернулись в жизнь друг друга чуть больше месяца назад — тем не менее, теперь это всё, что Эдди знает. Быстрая и безрассудная привязанность, какая может сформироваться только в детстве — столь же сильное чувство, как когда перехватывает дыхание на американских горках. Эдди не думал, когда-нибудь снова испытает подобное.       Эдди перекатывается на бок, поправляя руку под подушкой. Он закапывается лицом в простыни и, не задумываясь, вдыхает их запах, да настолько сильно, что у него едва не темнеет перед глазами. Но всё что он получает — свежий холодный аромат стирального порошка. Ни следа запаха Ричи — того тёплого и живого запаха, который он почувствовал, положив ему на плечо голову в вагоне поезда. Эдди накрывает… разочарованием. Ему бы хотелось, чтобы Ричи был менее участливым гостем и не стирал после себя постельное бельё.       И если есть какая-то линия, заступив за которую, начнутся проблемы — реальная, блядь, катастрофа — вероятно, это она и есть.       Погрязнув теперь целиком в этих мыслях, Эдди думает о том, как часто Ричи прикасался к нему. Он вспоминает, как его ладонь расслабленно лежала на спине или руке Эдди, когда они шли рядом. Или более бесцеремонные прикосновения: в шутку Ричи мог пихнуть его в плечо или взъерошить волосы. Эдди вспоминает, какое тепло дарили эти касания, и как он плавился глубоко внутри. Он не знает, насколько давно чувствовал подобное в последний раз, и его тело так реагировало на чьи-то прикосновения. Он не уверен, что когда-либо чувствовал такое с Майрой.       И это должно было бы стать частью обжалования его отношений с ней. Его глубокие чувства к Ричи страшны, нестабильны и неустойчивы. Эдди избегал опасности большую часть своей жизни. Потому что испытывать такие сильные эмоции — всё равно что играть с огнём. Если полученная боль будет пропорциональна им, она убьёт его.       Но… Он вспоминает, как сломал руку в тринадцать лет. Он кричал, потому что было чертовски больно, но где-то в недрах своего паникующего разума он тогда подумал: «О. И это всё?»       Боль не убила его. И, возможно, это всё равно что сделать прививку или сдать кровь на анализ — звучит страшнее, чем есть на самом деле.       Так что, может быть, последние двадцать семь лет он всего лишь защищал себя от любой возможной эмоциональной боли? Может быть, он преувеличил боль разбитого сердца и на подсознательном уровне превратил её в смертельную угрозу?       Может быть, ему нужен ещё один вызов: доказать себе, что он сможет его пережить.       Следующим вечером будни Эдди возвращаются в привычную колею. Он приходит с работы домой, и Майра разогревает им лазанью. Они ужинают, сидя на диване перед телевизором, и смотрят передачу, которая нравится им обоим. Обычно. Или раньше. Сейчас Эдди не может на ней сосредоточиться. И сюжет «Братьев по недвижимости» слишком сильно переплетается с его личным багажом, чтобы оценить их объективно.       Когда они заканчивают ужинать, Майра убирает посуду и через минуту возвращается на диван, присаживаясь рядом с Эдди.       — Как прошёл твой день?       — Нормально, — скорее на автомате отвечает Эдди. Он никогда не жаловался Майре на свою работу. На самом деле она никогда его даже не слушает толком. Она переключается и раздаёт советы: как всё исправить и что, вообще-то, его проблемы яйца выеденного не стоят, если он сделает так-то и так-то… Поэтому в какой-то момент их брака он перестал что-либо рассказывать ей о работе. — А как прошёл день у тебя? — в ответ спрашивает он.       — Хорошо, — говорит она и улыбается. — Рада, что теперь всё снова в порядке.       Майра тянется к нему. Возможно, она хочет взять его за руку или под локоть, и Эдди, уже будучи на взводе, вздрагивает. Она убирает руку. Спустя мгновение Эдди рискует взглянуть в её сторону. Она выглядит обиженной и грустной, но, вероятно, что хуже: в её глазах нет удивления. Ещё несколько минут она сидит рядом с ним на диване в удушающей тишине, а затем поднимается и уходит в спальню.       Эдди думает, что неизбежность подобного поведения Майры не упрощает ему задачу. И это первый раз, когда он действительно понимает, что ему нужно сделать. Это обнадёживает его: несмотря на то, как ему страшно, у него есть чёткая ясность.       В течение нескольких последующих дней Эдди встречается с адвокатами. Он ещё не принял окончательного решения, просто просчитывает варианты. К выходным он снимает себе номер в отеле в качестве запасного варианта.       Эдди пытается написать Майре письмо. Он исписывает несколько черновиков, начиная с: «Мы оба несчастливы». Или: «Я не тот человек, кем был раньше». Или: «Прости».       Ещё он пытается написать письмо Ричи. Он исписывает несколько черновиков, начиная с: «Я должен был раньше тебе кое-что сказать». Или: «Я не могу перестать о тебе думать». Или: «Прости».       В конце концов, он вообще отказывается от идеи писать письма. Очередным вечером он садится за кухонный стол и ждёт возвращения Майры из книжного клуба. Вероятно, она чувствует заряженную атмосферу, как только переступает порог дома. Она застывает в проходе и впивается округлёнными глазами в Эдди, сидящего за пустым столом.       — Майра, — говорит он. — Думаю, нам нужно поговорить.

iv

      — Надо вытащить его отсюда, — говорит Ричи в отчаянии. Эдди, прислонённый к влажной поверхности пещеры, истекает кровью. Тихий, шокированный, руками он слабо сжимает предплечья Ричи. Позади них слышно, как крошатся камни, хохочет клоун гремящим, отражающимся от стен, смехом — но всё это оказывается за пределами внимания Ричи.       — И как нам это сделать, Ричи? — дрожащим голосом спрашивает Бев.       Ричи прижимает свёрнутую в ком куртку к его ране. Кровь пузырится на губах Эдди, когда он пытается говорить. Ричи смотрит на свои руки, и… подождите-ка. С ними что-то не так. Они выглядят, словно в них нет костей. Ричи придавливает рану сильнее, и его рука соскальзывает с груди Эдди.       Ладно. Значит…       — Это сон, — говорит он во сне. Но не просыпается.       Эдди смотрит на него широко распахнутыми глазами. Его лицо больше не скривлено от боли, крови тоже нет. Ричи оглядывает его грудь. Рана исчезла без следа.       — Ты не умираешь, — говорит Ричи. Он не знает, бьётся ли ещё Оно в ярости позади него, смотрят ли на них друзья; он ничего не слышит и не оборачивается.       Он до сих пор не проснулся. Он не вполне знает, как контролировать во снах что-то помимо собственных слов и действий, поэтому делает всё, что в его силах.       — Эдди, — говорит он. Его колотит — настолько сильно он нервничает (что, в общем-то глупо, ведь всё происходит буквально у него в голове; ставки просто не могут быть ещё ниже). Он делает глубокий вдох: — Я люблю тебя. И это причиняет мне такую боль, что… Это так больно, что мне буквально снятся кошмары о том, как ты умираешь у меня на руках, и мне кажется, это начинает сказываться на моём психическом здоровье, — нервно смеётся он. — Я любил тебя, когда мы были детьми, и я люблю тебя сейчас; эти чувства никогда не исчезали, только возвращались. И большую часть времени мне так дерьмово из-за этого. И кажется, что не сказав о них тебе, будучи неспособным всё это время вообще кому-либо о них рассказать — потому что мне было так… стыдно… Кажется, это реально заебало меня, чувак. Типа, я не могу даже… — Ричи замолкает, улыбается сам себе, несмотря на то, что его по-прежнему продолжает колотить. — Да… Я даже этого сделать не могу. И я знаю, кажется, я знаю, что ради сохранения собственной психики мне не стоит столько времени торчать рядом с тобой, но я ничего не могу поделать. Ты — то единственное, что заставляет меня чувствовать себя в порядке.       Эдди из сна безразлично смотрит на него и ничего не отвечает. Ричи предполагает, что может заставить Эдди сказать всё, что ему захочется — это же его сон — но на самом деле он не хочет этого делать. Он не имеет ни малейшего понятия, как бы Эдди мог отреагировать на его признание. И что бы Ричи себе не представлял — всё было бы фальшивым. Ричи знает Эдди слишком хорошо, но когда дело доходит до ответа на его признание, его мысли превращаются в огромное белое пятно. По правде, он никогда не позволял себе думать о том, что мог бы ответить Эдди.       — Так что, да, — говорит Ричи, горько посмеиваясь. Боже, он даже во сне не может признаться в своих чувствах, не прибегая к попыткам свести всё в шутку. — Я высказался. Не думаю, что когда-нибудь скажу это тебе лично, но я надеюсь, что это остановит кошмары. Дело закрыто и прочее дерьмо.       А затем — это же сон, в конце концов, его собственный сон — так что какого чёрта? Ричи наклоняется и целует его. Ощущения немного отличаются от настоящего поцелуя. Он холодный и будто бы резиновый, и Ричи думает, что если он хочет во снах разыграть сценарии всех своих фантазий, ему нужно больше практиковаться с этими осознанными сновидениями. И, конечно, он знает, что это не Эдди, поэтому ему придётся снизить планку ожиданий полученного удовольствия.       Но всё же…       Он поднимает руку, чтобы коснуться лица Эдди, притянуть его к себе более решительно.       А затем раздаётся гудящий звук вибрации, будто бы звенящей внутри его черепа. — «Колодезный дом всё ещё рушится?» — и Ричи просыпается, пуская слюни на подушку, понимая, что звонит его телефон.       Он вытаскивает его из-под подушки, перекатывается на спину и невнятно отвечает:       — Алло?       — Я разбудил тебя? Ты ещё в Нью-Йорке, верно? Разве там уже не должен быть двенадцатый час? Господи, клянусь, ты спишь как подросток.       Это Джим, его менеджер. Ричи улыбается: знакомый голос и, скорее даже, знакомый тон шутливого недовольства вызывает волну нежного тепла в его теле.       — Мне снился хороший сон, мудак.       — Мои извинения, — говорит Джим. Но сарказма в нём не слышно, наоборот, похоже, что он нервничает и осторожничает.       — Что такое? — спрашивает Ричи, садясь в кровати.       — Кто-то опубликовал в Твиттере запись твоего недавнего выступления, — переходит сразу к делу Джим.       — О… — внутри Ричи всё сжимается. Ему не приходится уточнять о какой части выступления идёт речь.       — Она уже получила некоторую огласку, но я могу изъять её. Этот парень в любом случае не должен был вести съёмку. Ты только скажи.       — Нет, нет. — Ричи качает головой и трёт глаза. — Оставь как есть.       — Ладно, — соглашается Джим. Его тон переходит с делового на неформальный. — Я решил, что ты не станешь оставлять эту часть в своём сете, пока не будешь полностью готов, но просто хотел проверить.       — Спасибо.       — Кстати, это хороший материал. Мне понравилось про клоуна. Как, чёрт возьми, тебе пришло такое в голову?       Ричи улыбается. Если бы только Джим знал.       — Не знаю. Наверное, много думал о своём детстве.       — Я, эм… — Джим прочищает горло. — Ты поэтому теперь хочешь писать тексты сам?       — Да, по большей части.       — Отлично. Я горжусь тобой. — Звучит до боли искренне, и Джим, должно быть, тоже это понимает, потому что потом он смеётся и добавляет: — Прозвучало так, будто я твой папаша.       — Не-е, это было совсем не похоже на моего отца, — мрачно говорит Ричи, заставляя Джима снова засмеяться.       — В общем, это всё, что я хотел сказать. Продолжай в том же духе. И, Рич, ты же знаешь… Ты можешь поговорить со мной. Да?       — Ага, я знаю, — отзывается Ричи, и в его груди ёкает от острого приступа приязни. — Спасибо. Доброй ночи.       — Ричи, сейчас утро.       — Я сказал, что сказал. — Ричи смеётся и падает обратно на подушки.       Он кладёт трубку и заходит в Твиттер. Он давным-давно отключил уведомления, так что прежде чем ему попалось бы на глаза то, о чём его предупредил Джим, успело бы пройти несколько дней.       Видео он находит быстро. «Некоторая огласка» — это очень мягко сказано. У видео больше пяти тысяч ретвитов, около двадцати тысяч лайков и сотни ответов. Ричи читает некоторые из них, и тут же об этом жалеет. Один из самых популярных комментариев — где какой-то парень шутит, что Ричи притворился геем, отчаянно пытаясь спасти идущую ко дну карьеру. Несколько человек восприняли эту шутку всерьёз и теперь задаются вопросом: «почему он не совершил каминг-аут раньше, если он действительно гей. В конце концов, сейчас 2016 год». Это вызывает бурю негодования у другой группы людей, защищающих Ричи — будто бы они знакомы с ним лично — и когда они пишут, «как много каминг-аут для него значит», это выводит его из себя ещё больше. А затем пишет кто-то другой: «Ну, это же Голливуд. Они там все гомики».       Ричи смеётся, а затем заставляет себя прекратить читать комментарии. Тем не менее, ещё некоторое время он не выходит из Твиттера. Несколько знакомых комиков, с которыми он водит профессиональную дружбу, уже написали ему слова поддержки. Однако до сих пор никто из них не связался с ним напрямую. Ричи ещё никогда не был так благодарен своему менеджеру. Несомненно, Джим уже написал пять версий ответного твита, чтобы Ричи было из чего выбрать.       К слову о Джиме: тот, должно быть, уже видит знаки долларов в этих цифрах. Или наоборот — пребывает в депрессии. Джим — славный парень, и он действительно хочет для Ричи только добра. Он поддержал творческий отпуск Ричи в Нью-Йорке, выразил надежду, что там Ричи сможет настроиться на творческий лад. Он даже предложил ему организовать несколько мероприятий или встреч. Ричи поблагодарил его, но ответил, что ему нужно больше пространства.       Ричи сказал Джиму, что в его отъезде нет ничего личного, но, всё же, в каком-то роде — личное было. Последние десять лет своей карьеры Ричи в некоторой степени был зависим от Джима, одержим им. Они разговаривали практически каждый день. Они близкие друзья, и, возможно, ближе у Ричи никого не было долгое время. Внезапное его отдаление, вероятно, больше всего заставило Джима волноваться.       Сразу по возвращении в Лос-Анджелес Ричи осознал, что Джим очень похож на Эдди. Они оба невысокие, с выразительными глазами и бровями, и очень оживлённой жестикуляцией. Более того, у них похожая энергетика и похожий способ взаимодействия с Ричи. Они интересуются им, видят его сквозь его фасад и имеют привычку печально на него смотреть, зная, какой отклик находит этот взгляд у него внутри.       Лёжа на кровати в отеле, Ричи вздыхает и закрывает глаза. Он действительно уехал из Дерри, вырос и всё забыл только для того, чтобы потом подсознательно найти себе замену Эдди? Потрясающе.       Получая что-то хорошее в своей жизни, Ричи привык вонзаться в это когтями и не отпускать. Он не знал, как дать Джиму перевести дух.       Пытаясь исправиться, он уезжает. Чтобы какое-то время не общаться с Джимом. Чтобы какое-то время не общаться с Эдди. («Он женат, а ты идиот, — напоминает он себе снова и снова последние несколько дней. — Чего ещё ты ожидал? Ты сам себя переиграл и проебал всё окончательно»).       Ричи стонет, снова садится на кровати и оглядывает пустой номер. Обои и покрывало золотистых оттенков отражают утренний свет. Здесь, в этой комнате, он проведёт остаток своей Нью-Йоркской поездки. В его собственном месте, чтобы перевести дух.       Ричи собирается с силами, принимает душ и заказывает завтрак в номер. Сидя с мокрыми волосами и продолжая загоняться, он съедает яйца Бенедикт прямо в постели. Позже он заставляет себя пересесть за стол и поработать за ноутбуком; он отвечает на несколько писем Джима и согласовывает ответный твит на поднявшуюся истерию. Это отнимает большую часть его сил, поэтому позже он снова падает на кровать и заходит в Твиттер. Его телефон гудит несколько раз. Сначала приходит сообщение от Билла — такое душещипательное, что заставило бы Ричи разрыдаться, стань он ещё сентиментальнее, так долго подавляя свои эмоции: «Привет, дружище. Я горжусь тобой. Я рядом, если ты захочешь поговорить». Потом сообщение от Бев со ссылкой на твит с его каминг-аутом, сопровождаемое эмодзи с радугой и сердцем — очень тонко, Марш — с подписью «Мы любим тебя» от Бев и Бена. «Майк, — предполагает Ричи, — не слишком большой поклонник онлайна», так что Ричи пишет Биллу и просит его передать Майку срочные новости. Полчаса спустя его телефон светится входящим звонком от Майка.       — Блин. Просто напиши мне сообщение, — бормочет Ричи, но всё равно поднимает трубку и здоровается бодрым голосом: — Привет, Майки.       — Привет, Рич, — говорит тот, и Ричи забывает о раздражении, когда слышит его бархатистый голос, который не слышал уже месяц. Возможно, общение по телефону — не так уж дурная затея. — Билл только что позвонил мне и сказал, что ты гей.       Боже. Ричи отдал бы свою руку за то, чтобы услышать тот телефонный разговор. И он находит, что в данный момент ценит прямоту Майка. Конечно, ведь из всего их круга друзей именно Майку постоянно приходилось сталкиваться с необходимостью принимать трудные решения. Он бы не стал ходить вокруг да около.       Ричи согласно мычит.       — Ну, сообщение принято, — говорит Майк, да так сухо, что Ричи начинает смеяться. Майк подхватывает смех и добавляет: — Извини, если прозвучало рассеянно, я за рулём. Я бы хотел поинтересоваться, если ты не против: тот жетон… Он имеет к этому какое-то отношение?       Ричи откидывается на подушки и закрывает глаза. «Вот же проницательный мелкий мерзавец».       — Да, — отвечает он, взвесив все варианты.       Когда Ричи больше ничего не уточняет, Майк говорит:       — Ты не обязан говорить об этом, если не хочешь.       Ричи не хочет.       — Прости, — говорит он, и Майк просит его не извиняться.       Ричи меняет тему, расспрашивая Майка о его странствиях. Он заработал меньше денег, чем остальные Неудачники, но жил скромно и скопил достаточную сумму для пары месяцев путешествий по стране после окончания своей смены в Дерри. На этой неделе Майк был где-то в Каролинах, наслаждался пляжами и барбекю. Когда темы для разговоров заканчиваются, Ричи поздравляет его со счастливым выходом на пенсию и кладёт трубку. Сколько бы сил до этого у него не оставалось, после этого разговора они официально полностью иссякают.       Он уже шесть часов ходит кругами; ему нужно как-то вырваться. И затем ему пишет Кристен и приглашает его поужинать. «Да, увидимся. Дай мне секунду одеться», — отвечает он.       Он добирается до ресторана быстрее неё. Он занимает столик, заказывает воду и минут десять таращится в телефон, убеждая окружающих, что он кого-то ждёт. Что он пришёл не один. И если ему со своим грустным лицом придётся вступить в клуб знаменитостей «обедающих-в-ресторане-в-одиночестве» благодаря случайным фотографиям папарацци, то сегодня для этого подходящий день.       Но вряд ли. Не такая уж он знаменитость для подобного. Он даже на четвёрочку не потянет.       Когда он сбежал со сцены в Чикаго месяц назад и забил на оставшуюся часть своего тура, про него написали только в TMZ одну единственную неприятную статью, рассказывающую об особенностях его наркомании. Это почти разочаровывало.       «Я занял столик», — пишет он Кристен. Вежливый способ спросить «где ты, чёрт возьми, шляешься?»       «Как ты доехал с Лонг-Айленда быстрее меня? — удивляется она. — иду. 10 мин.»       Ой. Ладно, теперь ему понятно, что произошло.       Кристен почти задыхается, когда подбегает к нему, и даже её волосы кучерявятся сильнее, чем обычно.       — Прости, — говорит она. — Я думала, тебе понадобится час на дорогу.       — Ага, — хмурится Ричи. — Я не… Я там больше не живу. Я остановился в Хилтоне на 35-ой, так что просто… дошёл пешком.       Она садится за столик, вешает сумку на стул и делает несколько глотков воды.       — Что случилось с твоим маленьким другом?       — Называя его «маленьким», ты имеешь в виду… что он буквально маленький? — потому что, клянусь, я не могу дождаться увидеть его лицо, когда я передам ему твои слова. Или ты говоришь «маленький», типа… снисходительно, потому что он милый?       — И то, и другое — сам это знаешь. И ещё ты не ответил на вопрос.       — Ничего. Ничего не случилось. Я останавливался у него… и его жены, — добавляет он в спешке, вскидывая брови, — только на неделю. Так что их гостеприимство своё отработало.       — Он женат? — спрашивает Кристен, сужая глаза.       — Да, он женат. — Ричи не может произнести это с будничной интонацией, естественно; он слишком переусердствует, и в итоге терпит поражение, потому что выходит жёстко и надсадно.       — На женщине что ли?       — Знаешь, именно так я и сказал.       Кристен несколько секунд рассматривает его лицо, потом хмыкает и принимается изучать меню.       Они делают заказ. Ричи делится недавними мыслями о папарацци, которые могли бы поймать его за обедом в одиночестве («Я уже подумывал заказать себе выпить, только чтобы подначить их»), и Кристен прямолинейно сообщает, что он не настолько знаменит, чтобы стать объектом мема с грустным лицом.       — Мем будет смешным, только если это настоящая знаменитость, — говорит она. — Противопоставление, понимаешь? Как грустный Киану Ривз в парке на скамейке. Чертовски весело. А с тобой, это было бы…       — Как, Кристен? Как это было бы?       Она смеётся, наматывая пасту на вилку.       — Людей веселят самые неожиданные вещи, верно? Что ты хочешь, чтобы я ответила, Тозиер? — на её лице появляется лёгкая улыбка, а потом её место занимает какая-то более серьёзная эмоция. — Так, эм… «Чтобы внести ясность: я выбрался из шкафа», м? Кому ты заплатил, чтобы тебе написали такое?       Ричи стонет. Она говорит о твите, который сегодня появился на аккаунте Ричи. Из всех предложенных вариантов он звучал наименее глупо, невероятно, но факт. Даже капля искренности вызывала у него рвотный рефлекс, и он не хотел никого благодарить за «поддержку», или, наконец, за «будь собой». И он определённо не желал пользоваться чёртовыми эмодзи с радугами.       Ему даже не хотелось «помогать ещё одному ребёнку почувствовать себя нормальным». На хрен этого ребёнка. Ричи варился в этом в одиночестве сорок лет, он мог и дальше продолжать это делать.       Так что, да, он решился отделаться дурацкой шуткой.       Он бросает взгляд на Кристен и, наконец, спрашивает:       — Могу я побыть действительно честным одну грёбаную секунду?       — Может быть, — говорит она.       — Он не просил меня уйти, но… после моего выступления он стал вести себя… странно. — Унизительно признавать, что теперь он даже имени Эдди не может назвать в разговоре. Он тяжело сглатывает: — Он едва… мог на меня смотреть.       — Значит, твоё выступление показалось ему отстойным, и он не хотел тебе об этом говорить?       — Нет, поверь мне, он был бы только рад сообщить мне, что моё шоу — дерьмо. — Ричи, несмотря ни на что, всё равно улыбается. — Но дело было не в этом… Дело было в… Ну, ты помнишь, о чём я говорил во время выступления… Я имею в виду, что… что… что тогда я сказал, что… — Ричи не может выдавить из себя больше ни звука и видит, как на лице Кристен мелькает понимание; отступать больше некуда.       — Подожди-ка, срань господня. Ты перед этим не открылся ему?       — Эм…       — Ричи.       — Что? — Он округляет глаза и безуспешно продолжает цепляться за броню равнодушия как за спасательный круг. — Это плохо?       — Это чуточку как пиздец безлично, тебе не кажется?       — Я не хотел делать из этого событие…       — И поэтому вытащил этот разговор на публику?       — Ну…       — Это оказало на него большое давление.       Ричи чувствует, как его тошнит. Он смотрит на своё феттучини и думает: «Черви». Он сглатывает слюну, скопившуюся во рту.       — Я пытался уменьшить на него это давление…       Кристен приподнимает брови; сквозь разочарование проступает сочувствие.       — Кажется, на этот раз ты ошибся.       — Блядь.       Желудок Ричи сжимается, он снова думает о червях, что совершенно ему не помогает, когда он пытается задержать внутри только что проглоченный ужин. Блядь. Он подрывается из-за стола и вовремя успевает добежать до уборной, прежде чем его вырывает в раковину.       Так что справляется Ричи… отлично. Он в самом деле много пишет. Большая часть его текстов слишком горькая и злая, чтобы увидеть свет, но дело движется… По крайней мере.       Впрочем, у него больше нет причин оставаться в Нью-Йорке. Всё, чем он тут занимается — прячется в гостиничном номере, записывает и репетирует выступления в ванной перед зеркалом. Зеркало здесь больше, красивее и чище, чем у него дома в Лос-Анджелесе, но по большому счёту он может заниматься этим где угодно. Справедливости ради, он вообще с самого начала мог делать всё это где угодно. Но благослови, Боже, Эдди за то, что он живёт в городе, в котором есть так много поводов приехать и остаться.       Однажды днём, всё ещё одетый в мятую спальную футболку, Ричи ставит свой телефон на стойку с раковиной. Свет в ванной яркий, но тёплый и лестный, обстановка белая и стерильная, и отличается от всех тех мест, где он когда-либо выступал. Он швыряет грудой на пол влажное полотенце и принимает широкую стойку перед зеркалом.       Он нажимает кнопку записи на телефоне, и, когда таймер начинает отсчитывать секунды, выуживает из головы идею.       — Мой друг детства в своей предсмертной записке — да, знаю, это охренеть какое вступительное слово — и, кстати говоря, свою записку он тоже начал с охренеть какого вступительного слова. Так вот, он писал: «Я знаю, как это выглядит, но это не записка самоубийцы». — Ричи делает глубокий долгий вдох через нос и выдыхает ртом, втягивая щёки. — Так что… Да, очевидно, что это была предсмертная записка. Мы все можем говорить неправду, Стэнли. С этого момента я буду начинать все свои выступления со слов: «Я знаю, как это выглядит, но это не комедийный стендап».       — Так или иначе, в предсмертной записке моего друга детства говорилось: «Будьте такими, какими хотите быть. Гордитесь». — Он делает долгую паузу, не обращая внимания на трепет в груди. — Это была очень позитивная предсмертная записка. Очень мотивирующая. Что… иронично. Эта строка «Будьте такими, какими хотите быть. Гордитесь» — довольно многозначительна. Её можно поместить в рекламный ролик и продавать под этим слоганом ёбаные айфоны, я бы и глазом не моргнул. Вообще-то, этот слоган больше подошёл Samsung. Но, читая это в письме моего друга детства, который только что покончил собой, меня, сорокалетнего комика, рассказывающего чужие шутки, думаю, это просто… сбило с ног. Это было похоже на… — Он хмурится и тыкает в себя пальцем в зеркале: — «Я вижу тебя, Ричи. Я знаю, что ты лжёшь всем и каждому. Прекращай это дерьмо».       — Что звучит очень параноидально, я знаю. Он отправил такие же письма ещё пятерым нашим друзьям, кстати говоря, и он не персонализировал их — потому что, знаете, по правде мы не виделись почти тридцать лет.       — Так что, вероятно, письмо не было нацеленной на меня атакой. Но самое забавное, что теперь я никогда не узнаю этого наверняка. — Ричи карикатурно смеётся, но быстро прекращает, потому что ему не нравится, насколько нелепо искажается его лицо. — Тем не менее. Я внял его посланию: «Будьте такими, какими хотите быть. Гордитесь». Эти слова набатом бились в моей голове, и, руководствуясь его наказом, я уволил всю команду писателей. Я оттолкнул от себя своего менеджера. На месяц переехал жить в Нью-Йорк. Совершил публичный каминг-аут. Вроде как. Совершил каминг-аут перед близким человеком. Вроде как. И проебался по обоим пунктам, посчитав, что можно отнестись к ним одинаково. Это слишком большой и слишком незначительный поступок одновременно. Обезличенный и зрелищный. Несмотря ни на что, дело уже сделано.       — И почему-то я не думаю, что Стэн имел в виду именно это. Если он вообще что-то имел в виду. «Будьте такими, какими хотите быть»: вы бы могли возразить, что он требует исполнения своего наставления. Кто, блядь, вообще является на самом деле таким, каким он хочет быть? Я бы не стал доверять такому человеку. Потому что этот человек — чёртов коп.       — И «Гордитесь»? Даже, блядь, не начинай заливать про это «Гордитесь». Ты можешь вылезти из своей могилы и сказать мне, что делать, но не смей говорить, как мне себя чувствовать с этим мелким говнюком. В смысле: «гордиться» — чем? — голос Ричи срывается и это совсем не забавно. — Думаю, я всегда был хорошо знаком с другим понятием — стыдом. Мелким приятелем на моём плече.       Он опускает одно плечо вниз будто бы под тяжестью чувства стыда. Он в пантомиме поднимает вторую руку, гладит его по голове и кормит с ладони, а затем отдёргивает её, словно его укусили.       — И да, вероятно это из-за того, что я гей, так что я ни хрена не особенный. Вот почему «гордость» имеет такое большое значение для них — для нас, неважно… Господи. «Нас». — Ричи закатывает глаза. — Я не сброшу эту шкуру в ближайшее время. Пофигу. Стыд — чертовски удобен. Тёплый тёмный кокон. Он уже треснул.       — И может быть, всё вышло так лажово, потому что каждый раз, когда мне кто-то нравился, или я в кого-то влюблялся, я всегда так дерьмого себя из-за этого чувствовал. Но, слушайте, для комика-мужчины это лучше, чем альтернатива. По крайней мере, я не окажусь в этой движухе с MeToo, верно? Я не стану лапать горячих молодых стажёров, потому что я вымеряю каждый свой шаг, будто… будто на моей лодыжке висит датчик слежения, и я сам его на себя надел. Или он уже был на мне всю мою жизнь, и мне было в нём настолько удобно, что я забыл его снять.       Он тянется к зеркалу тяжело и медленно, словно движется под водой или во сне. И прежде чем касается стекла, роняет руку.       — Поэтому… что я хочу сказать: может быть это не я должен гордиться. Может быть, это всем остальным нужно научиться вести себя, блядь, немного скромнее.       Он переводит взгляд на телефон, лежащий вверх экраном на стойке и отсчитывающий секунды. Шкала громкости колеблется, видимо, от какого-то внешнего шума в ванной. Он снова смотрит на своё лицо в зеркале.       — Я знаю, что воспринял всё это очень лично. И встал… в оборону. Не думаю, что он хотел от меня этого. Но полагаю, что уже никогда этого точно не узнаю.       Ричи останавливает запись и хмурится, глядя в телефон.       — Никчёмное дерьмо, — бормочет он и удаляет видеофайл.       Пару дней спустя, получив новое сообщение от Кристен, Ричи покидает своё отшельническое пристанище. Она зовёт его на очередное выступление, а Ричи нужно выйти на свежий воздух и как-то отвлечься. Если ему повезёт, он, может быть, поймает ещё один прилив вдохновения.       Они приходят в небольшой театр, не совсем комедийный клуб: стены закрыты бархатными шторами, а внизу перед сценой стоят ряды кресел. Зал заполнен, и Кристен ведёт его по боковому проходу, пока они не оказываются перед самой сценой.       — О, Боже, — говорит Ричи, переминаясь позади неё. — Я не хочу сидеть на первом ряду.       — Почему нет?       — Чувак попытается заговорить со мной.       Но его протесты остаются без внимания. Кристен пробирается мимо сидений, и они останавливаются на самом центре. Ричи неохотно следует за ней и опускается. Ему не нравится сидеть спереди ещё и потому, что он высокий. Но, по крайней мере, ему есть куда деть свои ноги. Он сползает пониже и вытягивает их перед собой.       — Кто выступает?       — Его зовут, э… — Кристен запинается, укладывая сумку под своё сидение. — Йен Каплан.       — Йен Каплан? — переспрашивает Ричи. Это имя ему ни о чём не говорит. — Ладно.       Он ещё несколько минут листает телефон и болтает с Кристен, а потом свет гаснет. Ричи откладывает мобильник в сторону и присоединяется к аплодисментам. Выступающий, одетый в стандартную сценическую одежду — пиджак спортивного кроя и тёмные джинсы, выходит на сцену. На секунду он замирает с микрофоном в руках, и, к несчастью, из-за этого его нервное бормотание становится только лучше слышно. Он спохватывается и выпрямляется.       И вот тогда Ричи его узнаёт, чувствуя, как пересыхает во рту.       Пока он сидит и глупо таращит глаза, Эдди поднимает микрофон, нервно улыбается и начинает.       — Всем привет. Как дела? Я никогда раньше этим не занимался. Я стендапный девственник. — Он делает паузу, но, не считая пары слабых смешков, в зале по-прежнему тихо. — М… Да, меня предупреждали, что это будет несмешно, но я всё равно попытался. Итак, как у вас всех сегодня вечером настроение?       Раздаётся несколько разрозненных хлопков. Ричи поворачивается к Кристен и бросает на неё недоумённый взгляд. Она улыбается и поднимает брови, мол: «Сам увидишь».       Начало выступления Эдди не задаётся, он перехватывает микрофон обеими руками и замирает неподвижно как доска по центру сцены.       — Похоже, я вас уже об этом спрашивал. У меня тоже всё в порядке. Я развожусь.       Эдди нервно посмеивается. Внутри Ричи всё переворачивается… «Какого хера он делает…»       — Пожалуйста, придержите аплодисменты. Нет, это радостное событие. Мне понадобилось много времени, чтобы прийти к этому.       Эдди, похоже, заставляет себя успокоиться, встряхивая руками и распрямляя плечи. Он начинает двигаться по сцене туда-обратно и продолжает монолог.       — Есть несколько серьёзных причин, зачем мне было нужно это сделать. Причина первая: моя жена очень похожа на мою матушку. И я был в курсе этого с самого начала. Лучше или хуже это характеризует мою ситуацию? Типа, все эти разговоры об Эдиповом комплексе и о том, что чувак не знает, что трахает собственную мамку, верно? Так что это трагедия. Или скорее… фильм ужасов. И я в нём Норман Бэйтс⁶.       Эдди гримасничает и дожидается несколько случайных лающих смешков.       — Мне сказали, что это тоже не рассмешит, но я всё равно считаю это забавным, так что — на хрен вас, ребята.       Ричи громко смеётся впервые с тех пор, как Эдди вышел на сцену. Кажется, Эдди это радует, он перестаёт нервно выхаживать и расслабляется.       — И вторая причина, по которой я развожусь со своей женой… Я — гей. И об этом я не знал до некоторых пор.       Эдди первый раз встречается взглядом с Ричи, но ненадолго — всего на мгновение. Ричи, кажется, начинает понимать, зачем Эдди вышел на сцену и зачем делает всё это, и что его поступок не имеет ничего общего с тем, что он внезапно решил посвятить своё будущее комедии. Это осознание, настигающее его медленно и осторожно (Ричи не позволяет ему полностью сформироваться), не даёт Ричи расслабиться. Мысль, которая уже посещала его прежде и от которой он каждый раз избавлялся, бьёт его как резинка по запястью. Он знает, что позволив ей задержаться, сделает себе только хуже.       Эдди взмахивает рукой и отступает.       — Ну, это если крайне упрощённо. Я, вроде как, знал об этом, но не думал, что когда-нибудь мне придётся что-то с этим делать — будто я думал, что смогу продолжать… Ну. Это удручающая история, я не стану вдаваться в подробности.       Он глубоко вдыхает и не убирает микрофон от лица, чтобы все могли услышать его вздох. Он снова принимается ходить по сцене, размахивая рукой.       — В общем, у меня есть друг. Мы выросли вместе. Мы были неразлучными, невыносимыми лучшими друзьями, ну, вы знаете, о чём я. Постоянно спорили и подпитывали друг друга своей энергией, и он действительно знал, как меня задеть и обожал это делать. И он… Ну, он никогда не делал этого из жестокости. Иногда он мог случайно забыться, но он знал, что мне всё равно это нравилось. Он просто был очень забавным парнем, и нам было настолько весело вместе, что мы всего лишь… выпускали пар, понимаете? Иногда вы встречаетесь со своим лучшим другом и кричите ни о чём, и словно весь мир останавливается на секунду, и всё кругом выглядит не таким страшным и… ярче.       Эдди снова на ещё одно мимолётное мгновение встречает пристальный взгляд Ричи, но не решается удерживать его дольше. Для Ричи и это кажется почти слишком, потому что его глаза уже горят, и он не уверен, сколько ещё сможет вынести, прежде чем окончательно расклеиться. Наполовину сформировавшаяся мысль снова пронзает его разум: «Что, если Эдди…» Он поднимает руку, чтобы вытереть под носом. (Щёлкает резинкой по запястью). Он чувствует, как Кристен ободряюще и утешительно похлопывает его по руке.       — Это глупый стендап, простите, — говорит Эдди, посмеиваясь. Он встряхивает руками, несколько раз подпрыгивая на носочках. — Эй, эм. Скелет заходит в бар и говорит бармену: «Дайте мне пиво и швабру».       Несколько человек в зале смеются над шуткой.       — Ладно, ладно. Верну назад своё моджо. В общем, этот парень… Ну… Мы с мамой переехали из моего родного города на первом курсе старшей школы — что было весьма жестоко, мол, как часто у вас получается найти кого-то, с кем вы идеально совпадаете? Конечно, родители не воспринимают вас всерьёз, потому что, типа: «Ты ещё ребёнок, ты встретишь много людей». Но сейчас я уже пожил достаточно, и с уверенностью могу сказать, насколько чертовски редко удаётся это сделать.       Голос Эдди немного вздрагивает в конце, и он делает долгую паузу, глядя в пол перед собой, и вздыхает. Затем качает головой и продолжает.       — Так что мы с ним не виделись практически тридцать лет. Мы встретились снова чуть больше месяца назад в китайском ресторане в штате Мэн с несколькими другими нашими друзьями. Казалось, со времён детства между нами ничего не изменилось. Разве это не безумие? В любом случае, я не могу рассказать эту историю целиком, иначе на это уйдёт вся ночь. Поэтому я перейду к хорошей её части. И, надеюсь, самой смешной. К части, в которой этот друг невольно сыграл главную роль в расторжении моего брака.       По залу снова проходится ропотный смех, а все внутренности Ричи делают сальто. Он понимает, что, не переставая, болтает ногой, пытаясь выплеснуть лишнюю энергию.       — В общем, мой лучший друг собирался задержаться в Нью-Йорке на несколько недель, — начинает Эдди. — Мой взрослый друг, у которого есть работа и деньги. И что я сделал? Я предложил ему остановиться дома у нас с женой. На несколько недель. Ага. Я вижу некоторые из ваших лиц, именно так и посмотрела на меня моя жена. И я… Я не предупредил её заранее, пока он не появился у нас на пороге. И не сел за наш обеденный стол.       Раздаётся несколько недовольных стонов, в основном женских.       — Знаю, знаю, — говорит Эдди. — Я никогда не претендовал на звание мужа года. Но в итоге она согласилась. Так что у нас получилось что-то вроде «Я, ты и Дюпри»⁷, но по-гейски. Моя жена готовила для этого парня завтрак и ненавидела его всей душой. Я не поехал с ней повидаться с её роднёй, отмазавшись тем, что «поеду показывать ему Нью-Йорк», в то время как он сам когда-то уже жил в Нью-Йорке. Я предложил ему сходить в ресторан и обнаружил, что ресторан закрылся три года назад. Ребята, вы знали, что «Рената» закрыта? Ага. В 2013, если что. Кто бы знал. Может быть, люди, которые выходят из дома чаще, чем я? И это действительно вишенка на вершине этого жалкого торта. Подождите, нужно говорить «торт»? Наверху чего ещё может быть вишенка? Мороженого с фруктами? Я не знаю, потому что в детстве мне никогда не разрешали есть десерт.       Когда из зала доносится бурный смех, Эдди мрачно заверяет их, что не шутил.       — Во всяком случае, вишенка на торте этого дерьмового выступления в том, что мой друг остановился у нас в гостевой комнате. Обычно её занимал я из-за моего вышеупомянутого скрытого гейства и ещё потому, что моя жена страдает от апноэ во сне. — И с поразительной невозмутимостью на лице, которой Ричи восхищается, Эдди добавляет: — Да, я люблю свою жизнь.       Эдди снова начинает ходить, но теперь он чувствует себя уверенней, движения становятся более плавными.       — Итак, я… Взрослый мужчина в своём собственном доме… сплю на диване. Всю неделю. На каком-то уровне я должен был понимать, что я творю, верно? Понимать, что я пытался разозлить её. Я больше не хотел состоять в этом браке, но меня так воспитали, что я никогда не просил о том, чего хотелось мне и особенно, чтобы я никогда никому не доставлял неудобств. Поэтому, что ещё мне оставалось делать, кроме того, как задирать свою жену, чтобы она сама меня бросила? И затем… отрицать свою заинтересованность.       Эдди перестаёт ходить по сцене и наклоняется над микрофонной стойкой.       — Вот ещё кое-что обо мне: я абсолютно глух к собственным целям и желаниям. Это сбивает с толку. Психотерапевты любят меня, потому что, работая со мной, им не приходится прикладывать много усилий. Я… Боже. — Он проводит рукой по лицу и улыбается. — Я начал ходить в спортзал и работать над собой из-за какого-то скрытого гомосексуального влечения — я только сейчас это понял. Типа, вот прям сейчас, стоя на сцене. — Его взгляд устремляется вдаль, и толпа в зале смеётся. — Блядь. Я накачал пресс в то время, как мог просто установить Гриндр и добиться, наверное, стопроцентного успеха. Хотя, уверен, пресс только помог бы моему аккаунту в Гриндре — теперь это напоминает ту штуку про курицу и яйцо.       Эдди делает паузу, улыбаясь разнёсшемуся по залу искреннему смеху. Ричи тоже смеётся от переполняющей его гордости и одновременно некоторого чувства собственничества. Возможно, Ричи нравилось представлять, что только ему одному известно, каким забавным может бывать Эдди.       — На самом деле, — лицо Эдди снова делается серьёзным, — я собираюсь быть очень аккуратным с последней шуткой. Мой рейтинг успеха до сих пор на нуле, и даже при росте в 100%, он всё равно составит ноль. Да. Я люблю рассказывать целой комнате незнакомых людей о том, что у меня никогда не было ни одного члена, это весело. Эм. Господи Боже, на чём я остановился?       Он смеётся вместе со зрителями, почёсывая голову.       — Отказывая себе в том, чего мне хотелось… я вёл себя как чёртов отшельник. Вы же знаете о монахах, ребята? Кто-нибудь из вас понимает, о чём я? В любом случае, я пройду мимо «Синнабона» только для того, чтобы уловить их аромат. Я сделаю всё возможное, чтобы вдохнуть этот греховный запах, и я не ел синнабоны уже где-то около семи лет.       Он делает паузу и виновато улыбается.       — Это ложь, я сказал это, чтобы выглядеть более нормальным. Я никогда не пробовал синнабоны. Я куплю его завтра. К чёрту всё. — Раздаётся несколько одобрительных возгласов, смешков, и ещё больше, когда он продолжает: — И я установлю себе Гриндр.       Он вскидывает кверху руки, предупреждая, чтобы его не поняли неправильно:       — Это была шутка, потому что, очевидно: я не слишком заинтересован играть на поле. Потому что худшее из всего этого — правда — хуже и быть не может: я так и не сказал этому парню, что я к нему чувствую.       Он делает долгую-долгую паузу, и Ричи кажется, что на зал опускается такая тишина, что будет слышно, как упадёт иголка. Никто не дышит, не двигается и не шуршит. Мысли Ричи перебивают сами себя, он не позволяет зайти им дальше, чем: «Что если, что если, что если?..»       Эдди глубоко вздыхает. Его нервозность вырывается наружу так же, как и в первые его минуты на сцене. Он распрямляет плечи и спину.       — Поэтому я хочу сделать это сейчас. Ричи, я…       Зрители начинают гудеть и шептаться. Они вертят головами, пытаясь найти парня, которому адресовано обращение. Ричи борется с желанием спуститься ещё ниже на кресле; рука Кристен снова ложится на его локоть, легко и успокаивающе сжимая его. Он слышит, как кто-то позади него слишком громко спрашивает:       — Это Ричи Тозиер?       Эдди останавливается у края сцены, нервно сжимая и разжимая руку, прижатую к телу. Он встречается с Ричи взглядом:       — Ричи, я люблю тебя. В смысле, что я влюблён в тебя. И я знаю, что это слишком важно, и мне непросто даётся говорить это, но… Я думаю о тебе постоянно. Это похоже на какое-то… безумие, и, наверное, мне страшно, но я вижу в этом… возможность? Если удастся ухватить её, направить в нужное русло и заставить её работать… Знаешь, как водопад. Дикий, но если его приручить, построить плотину, сгенерировать электроэнергию — ладно, похоже я теряю тебя, это запутанная метафора, потому что плотины на самом деле вредны для экосистем, например для некоторых популяция рыб — я смотрел об этом документалку. В любом случае… — Эдди замолкает, прерывисто переводя дыхание. — Я люблю тебя так сильно, и меня пугает это до чёртиков.       Ричи кажется, что он парит где-то за пределами своего тела, наблюдая за происходящим со стороны. Он чувствует подкатывающую тошноту, и он пытается подавить её, потому что сейчас охренеть какое неподходящее время, чтобы его стошнило. Его наполовину сформировавшаяся мысль («Что если Эдди…») преобразовывается, но он всё равно не может её завершить («Эдди… Он…»).       Тем временем, Эдди оценивает высоту сцены — там, может быть, около метра. Похоже, он размышляет просто спрыгнуть, но вместо этого садится на неё, свешивает ноги и скатывается. Выпрямляясь, он оказывается на одном уровне с Ричи и достаточно близко, чтобы протянув руку, Ричи мог до него дотронуться.       Эдди больше не нужен микрофон, и он говорит своим знакомым и привычным тембром голоса:       — Я хотел рассказать тебе. Я хотел быть смелым, как ты всегда говорил. — Он грустно улыбается Ричи и затем оглядывает толпу в зале, снова поднимая микрофон: — Ну, вот и всё. Конец спектакля. Думаю, теперь вы можете расходиться.       Эдди снова опускает взгляд на Ричи. Сквозь собственный пульс, барабанящий в голове, до Ричи едва доносятся аплодисменты, раздающиеся в зале. Несколько человек поднимаются, чтобы уйти, но большинство остаётся сидеть и, затаив дыхание, ждать его решения.       Ричи оказывается стоящим на ногах прежде, чем осознаёт это. Он подходит ближе к Эдди и хватается за рукав его пиджака, словно за якорь, стискивая в пальцах ткань. Эдди смотрит на его явно взволнованное, но с проблесками надежды лицо.       — С некоторыми правками, — говорит Ричи, — из этого можно было бы сделать довольно внушительный сет.       Эдди смеётся, хрипло вздыхает и расслабляется. Он улыбается (легко, спокойно, будто приходишь домой и стягиваешь с себя уличную одежду).       — Итак… — Эдди поворачивает руку, чтобы сплестись с Ричи пальцами. — Мне придётся ждать твоего следующего выступления, чтобы получить от тебя ответ, или…?       — Ага. Теперь мы сможем общаться только в режиме стендапов — такое правило.       Эдди передаёт ему микрофон, приподнимая брови.       Ричи хлопает по микрофону ладонью, проверяя его.       Включен.       — Я тоже тебя люблю, — коротко говорит он. А потом бросает микрофон на своё кресло, делает ещё один шаг, которого не хватало, чтобы взять лицо Эдди в ладони, и целует его. Эдди, должно быть, этого ожидает, потому что он приподнимается на носки и обнимает Ричи за талию.       В зале раздаётся взрыв аплодисментов, воплей, свиста, и Ричи замечает это краем глаза — вроде как — потому что единственное, на чём он действительно сосредоточен — это то, как Эдди вдыхает носом воздух, когда их губы встречаются, и как Эдди теснее прижимается к нему и склоняет в бок голову, чтобы углубить поцелуй.       Вскоре Ричи отстраняется, чувствуя себя абсолютно переполненным чувствами. Он поворачивается к залу лицом и повышает голос:       — Ладно, ладно. Теперь мы… пойдём. Оставьте барменам на чай.       Эдди смеётся рядом, зарываясь лицом в его плечо.       На улице они берутся за руки, перетягивая друг друга, по инерции продолжая смеяться и выпуская напряжение.       — Куда мы пойдём? — спрашивает Эдди, затаив дыхание.       Ричи останавливается, осматривается и утягивает Эдди с дороги в сторону под тенты закрытого кафе.       — Понятия не имею. Просто… подальше отсюда.       — Я снял гостиничный номер недалеко, — признаётся Эдди. — Из-за… развода.       — О… — время вокруг словно останавливается. Ричи прикусывает нижнюю губу. — У меня тоже есть номер…       Улыбка Эдди гаснет, словно пелена легкомыслия слетает с его глаз.       — Да, прости, мы не должны… Не сегодня, всё происходит слишком быстро.       — Эй, эй, — тормозит его Ричи. Он хватает Эдди за запястья, прижимая их к его груди.       Эдди качает головой, избегая встречаться с ним взглядом.       — Я знаю, что это было… безумно наверное. То, что я сделал. И, наверное, я не должен был делать это публично. И я понимаю, если тебе нужно время… Ты ничего мне не должен…       — Эй, — повторяет Ричи снова, и, обхватывая лицо Эдди обеими руками, сжимает его челюсть и целует его.       Прямо посреди улицы. Они уже целовались перед живой, ликующей аудиторией, так что этот поцелуй, наоборот, кажется более личным, более приватным. Ричи раскрывает его рот, пробегается языком вдоль кромки зубов и скользит по его нижней губе. Эдди убирает руки от своей груди и ведёт ими по телу Ричи, касаясь медленно и крепко, словно смакуя.       Эдди резко отступает назад, впиваясь в Ричи потемневшими глазами.       — Где ты остановился?       Ричи теряет секунды, выходя из ступора. Он слепо моргает, прежде чем сформулировать ответ.       — Эм… В «Хилтоне» на 35-ой.       — Ладно. Мой ближе. Идём.       И Эдди ведёт его вперёд по тротуару, заставляя Ричи, смеясь, снова продираться следом за собой.       — Ты действительно, э… — начинает Ричи, наконец-то попадая в шаг рядом с Эдди, — Ты действительно никогда не пробовал синнабоны?       — Я не знаю. — Эдди качает головой, смеясь. — Наверное, нет. Они были… скорее стимулом, наверное. Синнабоны — не главное.       — Стимулом?       — Да, стимулом. — Эдди краснеет; он до сих пор выглядит взволнованным.       — Синнабон — это я? — ухмыляясь, спрашивает Ричи.       — Да, ты мог бы быть Синнабоном.       Ричи прыскает.       — Думаю, ты был бы хорош в стендапах.

v

      После развода и всего остального Эдди снимает квартиру на Нижнем Ист-Сайде. Она крошечная, находится на третьем этаже в здании без лифта, но Эдди она нравится. Он не уверен, как будут обстоять дела в долгосрочной перспективе. Он по-прежнему работает на старой работе. Он продал машину и много ходит пешком. Ричи теперь мотается между Лос-Анджелесом и Нью-Йорком. Он пишет тексты между перелётами в Остин, или Миннеаполис, или куда-нибудь ещё. Иногда Эдди находит время слетать вместе с ним, иногда нет. Ричи продолжает шутить о написании мемуаров, и вскоре становится очевидным, что он действительно глубоко обдумывает эту идею. Эдди только поощряет его.       Они пытаются разобраться. Они увязли в чём-то действительно серьёзном, но они держатся друг за друга и проходят через все трудности вместе. Они становятся мягче. Но сила чувств Эдди помогла ему сделать ему этот прыжок. Благодаря ей он стал храбрее, отчаяннее и достаточно раскованным, чтобы перевернуть свою жизнь с ног на голову. В целом, Эдди теперь меньше страшится сильных эмоций. Ричи поддерживает его, принимает всё, что Эдди ему даёт и возвращает столько же. Ричи позволяет ему быть счастливым, грустным и злым; Ричи позволяет ему любить себя с такой силой и отдачей, какую Эдди всегда слишком боялся продемонстрировать; Ричи позволяет ему дать себе волю. Несколько месяцев спустя Эдди продолжает удивляться, что способен на подобные чувства.       Всё действительно в порядке. Может быть, благодаря тому, что Эдди наконец-то находится рядом с тем, кто ему действительно нравится, всё вокруг кажется проще. Всё кажется правильным, естественным. Он не тратит время, выясняя у самого себя, чего ему хочется, не задаётся вопросами: «Это по-настоящему? Я действительно это чувствую? Или я просто хочу это чувствовать? Или я думаю, что должен это чувствовать?»       С Ричи — он хочет и он берёт. Не то чтобы это всегда было просто; в начале отношений они много времени провели в постели, и Ричи осторожно выпытывал у него информацию: «Чего тебе хочется? Что тебе нравится? Вот так приятно?» и Эдди стискивал челюсти и, пялясь в потолок, выдавливал из себя ответы. Он чувствовал себя лягушкой, распятой и готовой к вскрытию, но ради Ричи он охотно подставил свою грудную клетку. Позже, проваливаясь в сон, он понял, что раньше никто никогда не спрашивал у него, чего ему хочется и что ему нравится.       Так Эдди медленно отучался пренебрегать собственным телом. Впрочем, его так интересовало тело Ричи, что иногда он снова забывал о себе.       Летом Эдди активно начинает искать новую квартиру. В той, где он живёт сейчас, становится жарко и душно, а Ричи всерьёз задумывается о переезде в Нью-Йорк, так что они ищут что-то просторное и постоянное. Ричи открыт любому предложению Эдди: «Может быть, стоит купить общую квартиру, а не арендовать жильё?» Это разумная идея, и главное, у них действительно есть насущная потребность. Эдди становится плохо, когда он выдвигает её, и ещё хуже, когда Ричи с энтузиазмом соглашается. Разве Ричи не понимает, что Эдди пытается заманить его в ловушку? Эдди совсем этого не хочет, но… Похоже, именно это он и делает, верно? Просто он не осознаёт свои скрытые тёмные мотивы.       Так что Эдди начинает тянуть резину и намеренно упускает несколько прекрасных квартир просто потому, что хочет убедиться, что у Ричи есть шанс отказаться от этой затеи. Ричи не отступает. Вместо этого он оплакивает потерю лофта в Уильямсбурге, но заверяет Эдди, что они смогут найти что-нибудь столь же хорошее. И теперь Эдди чувствует себя ещё более виноватым.       Время идёт, и одним утром Ричи говорит:       — Знаешь, сегодня исполнился ровно год с тех пор, как нам позвонил Майк.       Эдди приходит в изумление.       Он отрывает взгляд от телефона, где до этого читал письмо от агента по недвижимости, и смотрит на Ричи. Как он мог забыть?       Ричи потягивает кофе, прислоняясь к кухонной стойке на расстоянии вытянутой руки от Эдди. Его выражение лица трудно прочитать. Оно мрачное, но нерешительное, словно перед тем, как сделать свой следующий ход, Ричи ждёт, как отреагирует Эдди.       — Ничего себе, точно, — говорит Эдди, сглатывая. — Значит, прошел год с тех пор, как ... Стэн умер.       Ричи кивает; выражение его лица не меняется, только складка между бровей становится заметнее.       — Ага. Целый… год. Странное чувство.       — Да, — тихо соглашается Эдди.       Ричи делает ещё один глоток кофе и с громким стуком ставит кружку на стол.       — Будто… эм… — он проводит рукой по волосам. — Я… иногда рад, что Майк позвонил нам? Это сильно хреново, да? Даже несмотря на то, что случилось со Стэном… Потому что иначе, мы бы с тобой никогда... — Ричи коротко взмахивает рукой между ними, не встречаясь с Эдди взглядом. — Но ещё мне… грустно и… я охренеть как зол… что именно это привело нас ко всему тому, у нас теперь есть. Это так… бессмысленно. Какой был смысл?       Эдди не уверен точно, что именно имеет в виду Ричи. Столько бессмысленных вещей успело случиться: они забыли детство, забыли друг друга, Стэн убил себя ради друзей, которых не видел десятилетиями в каком-то голословном и ошибочном акте самопожертвования; Джорджи был убит, став их отправной точкой по всему этому пути, который до сих пор не закончился, и просто тянется дальше до самого горизонта. Может быть, в этом вообще нет никакого смысла, только инерция.       Но Эдди точно уверен, что Ричи чувствует. Он встает, подходит к стойке и затягивает Ричи в объятия. Он утыкается подбородком Эдди в плечо, и вздрагивает, когда Эдди начинает растирать его спину.       — Надо будет поговорить с ними сегодня, — тихо предлагает Эдди, имея в виду Неудачников. — Я постараюсь всё организовать, ладно?       Ричи кивает.       — Да, было бы… было бы славно. — Он с тихим смешком выпутывается из объятий. — Ни с кем другим я об этом говорить не могу.       — Можешь. Просто тебе приходится замаскировывать это в сложные метафоры в своих шутках, — ухмыляется Эдди.       Ричи улыбается ему в ответ и отворачивается.       — Это лучшая терапия.       — Чем ты сегодня займёшься? — спрашивает Эдди.       — Обзвоном, — мрачно отвечает Ричи в кружку.       Эдди улыбается.       — Эй, слушай… — Он поворачивается к столу и берёт в руки телефон. — Эмми нашла новую квартиру. Не хочешь сходить посмотреть после работы?       Лицо Ричи светлеет, и он отвечает согласием. Эдди отправляет ему место и время и начинает собираться на работу.       — Просто встреть меня там. Потом можем сходить поужинать.       Эдди замолкает, обувая туфли и умоляюще глядя на Ричи. Он стоит, подпирая кухонную стойку как фламинго, одной босой ногой упираясь в голень другой. Он не переодевался со сна и до сих пор одет в изношенную футболку и боксеры. Они тоже растянутые и затасканные, он надевает их в основном в постели; на одной их стороне написано слово «БОЛЬШОЙ», а на другой нарисован петух, и… что ж. Реклама не обманывает. Эдди не уверен, откуда они взялись: это чей-то подарок или Ричи их сам себе купил.       В любом случае, от накатившей нежности у него почти кружится голова.       Замечая на себе взгляд Эдди, Ричи смущённо и задорно улыбается ему в ответ.       — Ты опоздаешь, — говорит Ричи, отмахиваясь и прогоняя Эдди рукой. — Давай, проваливай.       — Иди сюда, — просит Эдди, но Ричи не приходится двигаться, потому что Эдди сам сокращает между ними расстояние и целует его. Выходит дольше и глубже, чем обычно при поцелуе на прощание, но достаточно, чтобы Эдди распробовал запах и вкус кофе в дыхании Ричи. — Хорошего дня, — желает он, отступая и разворачиваясь к двери.       Где-то полсекунды уходит на то, чтобы мозг Ричи включился обратно и сгенерировал ответ. Он запинается и отзывается:       — Да, тебе тоже. Увидимся.       Эдди улыбается ему ещё один раз и открывает дверь. Он преодолевает два с половиной лестничных пролёта и бежит к поезду.