Между усмешкой и яростью

Взгляд Савады тяжелый, направлен точно на Такахаси — почти все время невозмутимого. Юки смотрит так, будто из табельного в упор целится и вот-вот на спусковой крючок нажмет. Мечтает в данный момент ему сломать что-нибудь если не до озарения, то хотя бы усмирить негатив, наблюдая, как Хранитель в три погибели сворачивается. Когда не чувствуешь — тебе легче. Только об этом каждому не ври. Зачем тогда снова и снова делал шаг, пытаясь между ними пропасть преодолеть? Чтобы руки воздух хватали? Хранитель реагирует на открывшуюся истину лишь словесно. — Любишь портить момент, да? — на ладони заклубилось пламя, которое рассеялось сразу же, как только материализовалось копье. — Твой главарь совсем не умеет читать ситуацию, тебе это ведь тоже не нравится? — обратился Такахаси к рядом лежащему без сознания человеку. — Не думал, что такая мелочь выбьет тебя из колеи. За такие вещи всегда идет наказание, а не поощрение, — в голосе Мукуро звучала легкая ирония. — Может вскрыть тебе челюсть? — пару раз проворачивает в руке копье, обращаясь к Рокудо. — Там не так много скрепляющих мышц, а при должном желании нижнюю можно просто оторвать. Рука с Тахакаси не дрожит, а взгляд жжет противника — там теплится нечто темное, которое под кроватью в детстве обитает, обгладывая кости крыс дохлых. То самое, что острие в череп вонзает и нарочито старательно пытается прокрутить. Резкий рывок — и копье пролетает в миллиметре от чужой головы. Мукуро отводит его в последний момент своим трезубцем — острие чертит кривую линию по стене, норовя прорезать кожу. Вторая рука впивается до появления характерной синевы и кровоподтеков. Вклиниваться сейчас между ними ее не прельщает, особенно, если в ход пошли атрибуты пламени. Напросился сам — получи, но, будь добр, не сдохни. В расчет только не берет, что кто-то со спины напасть может, воспользовавшись моментом. Ну ты и профи, да, Юки? Руки точно мужские, а еще неприятель значительно выше ее. Прижимает сталь к глотке, но Юки со всей силы опускает подошву своих кед на чужую ногу. Противник шумно выдохнул, а Юки схватила того за кисть, потянув вперед. Нырнула под чужую руку и вывернула ее за спину врага. Находясь позади ударила под колено так, что тот завалился на землю, заверещав сразу же, как только их глаза встретились. Савада ногой впечатала его голову в пол, продолжая наблюдать за дракой. — Будет не больно, — смеется Такахаси. Хлесткое движение — и кровь разбрызгивается под давлением, пачкая его самого. Вспышка головной боли ослепляет, но Савада отмахивается от нее, собственная безопасность двадцатку вещей не замыкает, о которых переживать сейчас стоит. На рулетку этой жизни ставить нечего — ни на черное, ни на красное, ни на сектор «да все равно, может так хоть выгорит». Это безумное чувство, будто на огромной скорости мчишься, чувствуя внутри эйфорию, и довольна, что скоро с чем–нибудь столкнешься. Ивасаки появляется в дверях, пинком отшвыривая очередного противника, не собираясь никаких поблажек делать. Макото бьет рефлекторно. Табличку бы ему повесить с надписью: «будьте осторожны и обходите стороной». С гневом в глазах двадцать четыре на семь, с побитыми костяшками, порезом на щеке и полуулыбкой холодной в не самые лучшие дни. Он всем скалится, кто на его персону внимание обращает, совершенно забивая на достойное поведение и приличия. У него багрово-алое нутро, во рту комок липкой и теплой крови, плевком летящим на серый бетон кляксой аляпистой. Катана в правой руке, а взгляд такой — кто свяжется не сможет без страха подле находиться. Он не тот мальчик, которого мечтаешь согреть и окружить лаской. Он тот мальчик, рядом с которым боишься сломаться. Очередной грохот, и Макото вступает в схватку с Рокудо, парирует удары, уворачиваясь всякий раз, стоит лишний раз подумать, что трезубец проткнет того насквозь. На руках у Такахаси галактики целые, покрытые пленкой крови, синяки да ссадины. Словно напоминание о чужих вселенных, которые смотрят на нее с жадностью, проникают глубоко, под саму кромку черепа и даже во снах остаются, туманным видением появляясь. Ей бы рядом кого-то, не запятнанного кровью, чтобы обволакивающий плен самообмана на миг себе позволить, в котором, как в саване погребальном, можно забыть о том, кто на есть, слушая речи об искуплении. Отдохнуть от войн кровавых душевных, смывая усталость. Она не отворачивает головы, не позволяет себе веки смежить. Помнит, как во снах спирало дыхание от тревоги, как спину жгла имитация пламени и как судорожно выход искала, перебирая подходящие варианты, какими бы они ни казались самоубийственными. Помнит хорошо, слишком детально — не так много у нее кроме воспоминаний болезненных что-то осталось, как в сюжетах худших дешевых пьес. И шаг вперед делает, сузив глаза. Юки его ненавидеть полагается. За ночные кошмары и за ад тот, во что ее сновидения превратил. Ненавидеть положено, конечно, а не сердце успокаивать, что едва ли может спокойно стучать. Безусловно, знала, что он выкинет что-нибудь. Рано или поздно. Но вот это не показалось простой предсказуемостью. Хранитель наверняка знал, что секундная заминка или любое неправильное слово выдаст его с головой. А если проколется — выйдет мало чего хорошего. Естественно, он выходку Мукуро не оценил. Еще бы, какая-то мелюзга выставила на всеобщее обозрение его действия, проворачиваемые за ее спиной, которые знать никто не должен был. У него на запястьях кровь замечает, когда его за ворот хватает и вжимает в стену без всякой осторожности и мягкости, буквально из легких выбивая кислород. На мгновение кажется, что хруст чужих позвонков расслышать может. Пальцы резко на мужское горло ложатся, а кровь с щеки осыпается, падает на пол. — Такахаси, — Юки шипит почти что по-змеиному, не отводя взгляд. Злость беснуется смолой на дне зрачков: — Не смей так больше делать, понял? Тот кривится, скалится гиеной, обнажая ряд зубов — так, что разрежет всякого пополам. Хрипит то ли от смеха, то ли от боли — не разобрать. Юки губкой впитывает все самое худшее, по ошибкам шагая, как по лестнице. Он не боится (Такахаси вряд ли вообще чего-то боится; это на психическом уровне где-то, у него явно проблемы какие-то). И нож Савады напротив сердца своего держит, руки кладет поверх ее. — Сделай это, Юки-чан. А у девушки руки будто онемели. Как если бы видела кого-то другого, кого-то крошевом жизни разбитого, прошито-перешитого вкривь и вкось. Сделай, Юки-чан, сделай. Слова эхом внутри черепной коробки раздаются, а мозг вспомнить пытается — когда ей чужая прилипчивость перестала дискомфорт приносить, такая едкая, немного токсичная, на черный дождь похожая, что землю прокрывает. В руках лишь острое лезвие, а выбор слишком легким кажется. — Сделай это, Юки-чан, ну же. Одно движение, одно чертово решение, и все закончится, ведь так? Тем временем у Такахаси привычная насмешливость не читается — отпечатывается какая-то решимость пеленой где-то в районе радужки. Нож под напором Хранителя глубже входит в плоть. И это срывает чеку. Девушка саданула своим лбом по чужому так, что искры из глаз посыпались и потемнело на несколько секунд. Проморгавшись, замечает, как тот болезненно шипит, стирая весь свой запал. Смотрит на Юки с волнением, виной и еще, черт знает, с чем. От этого взгляда в горле царапает и что-то в груди переворачивается. Хранитель вспарывает жизни окружающих, выставляет гнойные тайны и внутренности их пораженные, болью пичкая всех тех, кто неугоден окажется, а сейчас раскаянием давится. — Прости меня, — шелестит, что стынут жилы. А Юки наконец-таки понимает, осознает, мозаика складывается внезапно — его прорывающаяся даже сквозь иллюзии усталость, круги под глазами, и сны — как только удавалось одержать верх над одним, на смену приходил тут же другой. Ее тренировал. Учил защищаться ментально, даже если это означало идти на крайние меры. Но счастья от таких знаний не прибавлялось. — Тебе следовало сказать мне об этом раньше. Она говорит «сказать мне об этом раньше» вместо «выложить то, что задумал мне прям в ту же секунду». — Назови, — шепчет. — Придумай мне имя. — Что? — выдыхает Юки, удивленно вскинув брови. — Не неси ерунды. У тебя ведь есть имя. У Такахаси слишком резко немеет лицо: — Оно мне больше не нужно. — Хочешь, чтобы я..., — но замолкает стоит только в его глаза посмотреть — нет ни намека на шутку. Пульсом резким мысль бьется «что могло такого произойти, что ты на такое пойти решился?». Сочувствие — самое мерзкое что можно у ближнего вызвать, после, конечно, жалости. А Савада за собой подобные порывы не замечала. Просьба ошарашивает — сильно, воздух из легких выбивая. «Слишком тяжело. Слишком сложно», — проносятся мысли в голове со скоростью света, сметая прочие думы на своем пути. Особенно, если ждут ответа прямо сейчас. Но позволяет имени сорваться с уст. — Изао, может быть. — Изао? — Да, — подтвердила девушка. — Изао, — словно на вкус пробуя, произнес Такахаси. И сомнения магниевой стружкой растворяются в искренней улыбке и сквозящей во взгляде благодарностью. Юки же видит, как в здание Тсунаеши врывается, как Рокудо на него перекинулся, заставляя по своим правилам играть, и как Туман ее пытается на такое насмешливо вскинуть левую бровь вверх, но сил не остается, и он грохается на землю. Савада-старший за свое принялся — образумить, достучаться, сказать, как месть разрушает, как ненависть ломает рассудок. Заезженная пластинка. Но ломать-то нечего. Хуже не будет. Слова его громкие и пустые. Мерзкие и прозрачные, душащие своими отвратительными слогами. Толкает речи о шансах и дружбе, тратит время, не обращая внимание на своих друзей, на то, что должен себя совершенно иначе вести. Рокудо Мукуро Тсунаеши не нужен. Он просто очередной «никто» на пути через тернии, и однажды Тсуна через него обязательно переступит, как тысячу раз через других. Но вместо того, чтобы вмазать до соплей кровавых и болезненных возмущенных стонов, Савада кричит о справедливости. Все сущее в эфемерном балансе держится, который постоянно сотрясается. Не без чужой помощи. Тсунаеши, ты никогда не задумывался, какие последствия могут быть у твоих «тихих и спокойных каникул»? И вмешательство обходится слишком дорого. Никто сначала не замечает, что что-то не так. Но она смотрит во тьму — и тьма заговаривает с присутствующими. Привыкла, что новое только проблемы приносит — цепи появляются будто из ниоткуда, сковывая троих подростков, грубо волоча за собой к появившимся стражам мафии — чернильно-восковым. Оставляя после себя лишь могильный холод. Так, наверное, только призраки могут — холодный свет умерших звезд излучать. Такие противники никому не по зубам. Которые любого раздробить готовы. Рушится мир Рокудо Мукуро, выстроенный на костях врагов. Кто-то любит рассматривать сияние на ночном небе, но забывает, что оно может к краю пропасти привести. Смотри, наблюдай, как кожу острые иглы отчаяния разрывают. Тела Мукуро и его друзей кровоточат, они сломаны — но пока сердца их бьются они — железо. Возможно, ржавое немного, но те, вероятно, потерпят. Потерпят, чтобы прийти и встретиться со своими противниками снова. Ради этого стоит в заключении какое-то время побыть. Ради того, чтобы посмотреть, как пылают ужасом и страхом глаза того, от кого они получили десятки шрамов. Тсунаеши пытается отдышаться после протяжного крика, голос уже садится, а присутствие отдает горечью, даже сиропом не исправишь. — Не мешай Джудайме делать его работу, — Гокудера крепче стискивает фильтр зубами, до толщины газетной страницы сплющивая, а лицо окрашивается чем-то на грани антипатии и неодобрения, когда Юки провожала взглядом уходящих судей. — Так, вопить — это теперь работа? — Ты ужасна. — Я ужасна. И терпеть не могу, когда меня вовлекают в драмы людей. — Да тебе просто плевать на других! — гаркает ей в ответ. — Все такие. Люди говорят то, что выгодно им. Такова человеческая натура. Только слабоумный может быть счастлив, решая ваши проблемы и называясь при этом героем, — Юки спокойно поднимает Такахаси, которого недовольно перехватывает Макото. Слова Тсунаеши тонут в рухнувшей конструкции у стены, а у нее самой до сих пор звенит в ушах. Не то от падения железных балок, не то от того, что мальчишка с разными глазами перестал быть свободным, подарив эту не особо нужную победу Саваде Тсунаеши. — Эй, стойте! — доносится вслед. — Да подождите! Но Юки не останавливается. У нее, наверно, нет особых причин на базе отлеживаться — или не должно быть. Да только «дела семейные» изменяют ее жизнь слишком резко, и Юки морально не готова к таким «великим» переменам. По сравнению с больницей, куда отправилась вся компания Тсунаеши, здесь спокойно. Обычно, в соседней комнате начинает играть музыка, Юки знает — время для учебы. Ее Хранитель Тумана постоянно включает треки, убежденный, что вся округа должна это услышать, а через пару минут заходит Ивасаки, который раскладывает учебники, с молчаливой просьбой о помощи. И ничего, что школьная программа тяжело дается. Туда приводят почти силой после пустяковых ранений. Ее «няньки», неутомимо по пятам следующие и кличущие себя Хранителями, кровь портят иногда так сильно, что зубы сводит. Юки достает энергетик в металлической банке и делает большой глоток. Когда минутой позже Такахаси отбирает недопитый стакан с нотациями очередными о вреде безобразно огромного количества кофеина, потребляемого ею в сутки, потому что «Юки-чан, все это может отразиться на твоей сердечно-сосудистой системе, на пищеварении, плюс начнут нервишки шалить, прекрати насиловать кофе-машину каждые полчаса, не хмурься, все равно не переспоришь». Они определенно задались целью выводить ее из себя одним своим существованием. Не лезьте мне под ребра. Да челюсти на заботу сильнее сжимает. Не лезть к тебе под ребра? Но ведь они уже почти там. Ей бы оттолкнуть их, заставить замолчать всеми правдами, но выходит лишь лелеять чувство правильности происходящего. — Босс, — к тому моменту, когда знакомый голос достигает слуха, она успела осушить полбанки. Оборачивается, фокусируя взгляд на пришедших, и с шумом ставит напиток на тумбочку. — Опять? У меня выходной, валите отсюда, — не желает слушать нравоучения по поводу своих вредных привычек. Ивасаки не двигается с места, а затем садится на соседний стул и без лишних пререканий отбирает в который раз поднесенную ко рту металлическую банку. Собирающуюся разразиться тираду негодования Макото перебивает последующими словами: — Тебе нужно отдохнуть и выспаться, а не глушить эту дрянь. — Тебя спросить забыла, — сказала Савада и протянула руку. – Верни на место. — Нет, — интонацией твердость своего намерения обозначает, отодвигает предмет спора дальше, не давая обратно забрать. У нее голос Макото на фоне почти постоянно. Она жить под него привыкает уже. К резкому, грубому, знающему, как сделать лучше. И в этом непререкаемом и твердом тоне — как и должно быть у Ивасаки, как и было у Ивасаки со дня их знакомства — она такое отчетливое беспокойство слышит. Движения ее вялые, однако цель вернуть энергетик четко обозначается, словно программой прописанная. Поддается вперед всем телом, а стул под ней скользит с противным скрежещущим звуком по полу, но Хранитель, верно рассчитывая вероятность такого выпада, выливает жидкость в урну. — Я же говорил, что тебе следует заканчивать с такими экспериментами, Юки-чан, — в голосе отчетливо насмешка слышится. — А ты все не заткнешься, — выходит с оттенком усталости. — Даже если ты захочешь прожечь во мне дыру, Юки-чан, то все равно не сможешь этого сделать. Повезло, что трезубец другого Тумана не задел тебя. — Или повезло, что твоя башка вечно все заранее просчитывает? — Юки хмыкает. — Ты все еще носишь этот шарф. — Умолкни, Изао. Тот наклоняет голову, смотря на нее. Внутри выламывает, колет от необходимости отшатнуться назад, когда он сам к ней потянулся. Когда по коже проходит волна тепла — Савада замирает. На самом деле, Юки не знала, как реагировать на объятия. Она считала это чем-то немыслимым по отношению к ней. И такой жест ложится на язык как нечто непривычное, запрещенное. Поэтому, когда ее сгребают в охапку, то несколько секунд борется со своим внутренним «я», которое кричит что это немного неправильно. Нет, не немного. Много. Ведь она — не тот человек, которому надо раскрывать частоту своего сердца, быстро колотящегося в груди. Юки мало видела хорошего в людях. Не нуждалась в поддержке. И лицезрела только тьму, в которой нужно захлебнуться, чтобы полностью познать ее. Успела полностью извозиться в отрицательных эмоциях и настороженно наблюдать, держа руку на пульсе. Привыкла замечать презрение и страх в глазах людей, именно поэтому бескорыстные намерения этих двоих в какой-то мере пугали. Но все равно подобное не может заставить отступить. Именно поэтому неуверенно обнимает в ответ, на что Хранитель смеется. — Это ненормально, да? — Нормально, — тихо огрызается Юки, впрочем, без тени злости. — Нормально. Нормально рядом с вами.