Глюк

— А здесь? — спросил Малиновский, сдавив между большим и указательным пальцами ее сосок чуть сильнее. — Немного щекотно, — Пушкарева зябко поерзала на простыни, — но в целом, ощущения больше неприятные. — Понял, руками не трогать. Он отполз на локтях немного вниз и нежно коснулся ее груди языком, лаская по очереди то одну, то другую. — А так? — Так очень хорошо, — на выдохе шепнула Катя и не обманула. Мягко оглаживая ладонью ее бедро, он почувствовал, как по ее телу прокатилась волна шершавых мурашек, поставив дыбом трогательный белесый пушок. — Позволишь? — он осторожно запустил пальцы под резинку ее трусиков и несильно дернул. Пушкарева приподнялась на локти и посмотрела на Романа сверху вниз. — Уже? Я еще не… — Да ты не поняла. Я не за этим. — Посмотреть хотите? Еле сдерживая глухой смешок, он снисходительно улыбнулся. — Чего я там не видел. — Не правда, я вам ничего не показывала! — по-детски надулась она. Малиновский не сдержался и прыснул от смеха. — Так, мы будем учиться или разговоры разговаривать? — строго спросил он и медленно потянул за ткань. — Как хотите, — фыркнула она и уронила голову обратно на подушку. В следующее мгновение по квартире эхом прокатился Катин приглушенный стон, затем еще один, и еще. — Мамочки, — сдавленно шептала она, извиваясь всем телом и вплетая дрожащие пальцы в его волосы, — Господи Боже, о Господи… Тело ее становилось горячим, мягким и податливым, как разогретый в руках пластилин. С каждым маневром умелого языка Малиновского, она становилась все менее сдержана и двигалась все увереннее, пока наконец не пискнула, задохнувшись и не шлепнула его мокрыми бедрами по ушам. Когда судороги утихли, она обмякла и практически превратилась в жидкость. Роман перебрался наверх, и нависнув над ней, заглянул в глаза. Та блаженно улыбалась и повторяла: — Медея, партия, отказ. Медея… Отказ… — Роман Дмитрич, вы меня слышите или нет? — Пушкарева помахала перед его лицом несколькими листками бумаги, — Я говорю, мне нужна ваша подпись. — Что?! — подскочив на месте, вскрикнул он, до чертиков напугав девушку. — Мы… — промямлила она неуверенно и обернулась на дверь, словно готовясь, если что, на всех парах убежать от неадекватного коллеги. — Роман Дмитрич, мы разрываем контракт с Медеей, они поставили нам… — Нет-нет, Катенька, я понял. Извините, ради Бога. Я задумался, вы меня испугали. Где поставить подпись? — Здесь, — держа дистанцию, она ткнула пальчиком в документ и протянула его вперед. — У вас все хорошо? — А? — он оторвал взгляд от бумаг и непонимающе взглянул на Катю. — Вы какой-то странный сегодня. Вам нездоровится? Давайте я у Шуры аптечку попрошу? — А… Нет, Катя, спасибо. Ходуном трясущаяся рука оставила вдавленный кривой росчерк, после чего Пушкарева буквально выдернула бумаги из-под его ладони и мелкими шагами поспешила к выходу. — Катенька, — окликнул он ее у самых дверей. — Да, Роман Дмитрич, — она настороженно обернулась. — Не в службу, а в дружбу, не могли бы вы принести мне воды? Как-то здесь… Душно, что-ли.