Ржавые цепи

Но божество настичь пытаюсь я напрасно. Укрыться негде мне от ночи самовластной, В промозглой темноте закатный свет иссяк. Сырой, холодный мрак пропитан трупным смрадом, Дрожу от страха я с гнилым болотом рядом, И под ногой моей — то жаба, то слизняк.

      Дверь медленно скрипнула и отворилась. Ежась от сквозняка, ученый прошел внутрь и остановился, более не сдвигаясь с места. Где-то за окном истошно кричали птицы, слышался шелест веток. Тем не менее, присутствие кого-то постороннего, скрип двери — все это никак не тронуло сидящего на холодном полу человека в полосатой форме заключенного. Со стороны казалось, что он даже не заметил ничего необычного.       Тем не менее, Томас даже так не смог подойти ближе. С Робертом как на минном поле: один неверный шаг — и ты труп. Хотя, в его случае вечный мученик.       Смерть слишком ценный подарок. Роберт не позволит ему и помышлять о ней. Это он знал наверняка и не понаслышке. Испытал на себе.       — Даже не думай, Томми, — его тонкое запястье перехватывает ладонь более сильная, широкая, и Том обессиленно поддается, более не противясь. Дуло пистолета скользит по щеке вниз, неприятно морозит кожу. Когда Роберт прислоняет дуло к его рту, он лишь безвольно приоткрывает тонкие губы, обхватывает ими холодное железо. Во взгляде читается лишь беспомощное: «Умоляю, спусти курок». Такой жалкий вид некогда горделивого Томаса невероятно сильно веселит Роберта — Смит кратко усмехается.       — Ты прямо как ребенок, — улыбается он, надавливая чуть сильнее, так, что Тому приходится шире открыть рот. Тонкая струйка слюны скользит по его подбородку, пока он сам смотрит на некогда лучшего друга снизу вверх беспомощным, отсутствующим взглядом. Пока его глаза полны отчаяния и слез. — Просто очаровательно…       Роберт снова смеется.       — Не сегодня, Томми. Нельзя… Тебе нельзя умирать. Сейчас твоя жизнь в моих руках. Не делай так больше, ладно? Я ведь все равно отберу у тебя твои пистолетики, веревочки и лезвия.       В ответ Томас лишь тихо мычит, почти воет.       От злобы он скрипит зубами и смотрит на Роберта с таким отвращением, как смотрят на что-то невероятно мерзкое и бесполезное, на то, что хочется придавить ногой, размазать по грязному полу. Воспоминания простреливают виски болью, сдавливают легкие до хрипа.       Как же он жалок. Что сейчас, что тогда.       Когда тишину пронзает тихий, хриплый смех, который пугающе пробирает до самых костей, Том невольно вздрагивает, всем своим нутром ощущая, как эти мягкие, почти ласковые смешинки скользят под кожу, как щекочут и заставляют худые ноги дрожать.       Он почти падает от бессилия, но вовремя берет себя в руки. Нельзя-нельзя-нельзя.       На войне нельзя показывать страх. На минном поле нельзя делать неправильный шаг.       Ни одно проявление слабости ему не простят.       — Просто очаровательно… — тянет Роберт глубоким голосом, проникая в самое сознание. Баритон обволакивает, словно теплый плед. Томас мелко-мелко дрожит. — Что же ты стоишь в дверях, Томми? Неужто тебе страшно?       Тому кажется, что он уже давно погиб и попал в Ад, свой собственный, личный, где нет ни котлов, ни огня, ни чертей — лишь один его личный дьявол в божественном обличии и вечные истязания.       Томас хочет выть — у него кружится голова и рыдать хочется неистово, но он все выплакал, ни капли не осталось.       Он бредет походкой полупьяной, едва стоит на ногах, дрожит и бледнеет, по цвету почти сливаясь с собственным, выстиранным до белизны докторским халатом. Его мысли путаются в огромный клубок пряжи, и из нее не вяжется ничего ни дурного, ни чудного — только пустота, да горькое отчаяние. А в груди болит, болит так, что кричать хочется, срывать голос в истошном визге.       Когда знакомые сиреневые глаза почти вгрызаются ему в душу, у Тома хватает сил лишь на то, чтобы схватиться за ржавую, грязную цепь одной рукой, подтягивая Роберта к себе, а другой отвесить тяжелую пощечину. Звук удара на мгновение разрезает вязкую, как мед, тишину — в следующее она вновь обволакивает и давит. Смит же не говорит ни слова. Улыбается, будь он проклят.       Том падает на колени и тихо скулит. Ощущая прикосновение к собственным блондинистым волосам, он вздыхает и сотрясается в беззвучных рыданиях.       — Ну-ну, Томми… Не плачь. Слезы ведь ничем не помогут. Разве рыдания смогут вернуть все, как было?       Он хочет встать, хочет откинуть ладонь со своих волос, но молчит. Томас знает — при желании Роберт сможет уйти в любой момент. Ни грамма свободы этого ублюдка нет в его руках.       Пусть сейчас его ладонь крепко сжимает цепь, сковывающую Роберта. Пусть сейчас Смит весь в канданалах и все его движения скованы и ограничены.       Они оба прекрасно знают, что все не так.       Он не видит совершенно ничего, кроме темноты, и лишь ощущает, как чья-то широкая ладонь закрывает его глаза. Тяжелые цепи неприятно холодят оголенную, бледную кожу, не позволяют ему встать в полный рост и все, что он может — это стоять на коленях, беспомощно протягивая тонкие запястья к человеку напротив, надеясь ухватиться за ткань его одежды, найти хоть какую-то опору, пока ошейник неприятно натирает кожу, едва ли не душит. Его оттягивают слишком сильно.       — Тише, Томми, тише… — шепчет чей-то низкий голос. Он сглатывает — и молчит. — Просто очаровательно…       Томас медленно встает с колен и почти бегом уходит прочь из холодной темницы. Вслед ему несется хриплый смех и насмешливое: «Возвращайся, Томми!».       И он обязательно вернется, потому что эти ржавые цепи слишком крепко приковали его к хозяину.