Сакуры первый цвет

Нынче я б не пришёл, Завтра бы всё облетело, Словно сыплется снег. Не тает он, но ужели Это вправду вишнёвый цвет? Аривара Нарихира

***

Мэй слушала. Она уже продрогла до костей, насквозь пронизываемая холодными ветрами, но слушала. Без него стало холоднее. Да, причина тому — зима. Но зима покрывала белым снегом не только деревню Синоби, скрытую в горах, далеко от непрошеных глаз. Холодным покрывалом было укутано девичье сердце. Оно, как и древнее пристанище клана, было скрыто от людей. А скрывала его напускная отстранённость и расчётливость. Холодная. Наставница похвалила бы её. Сумико не уставала повторять, что гейша должна быть холодной. Поддаваться страстям — удел крестьян. Майко свято верила в истину наставницы, принимая её за свою собственную. Вот только не майко она больше. А гейшей так и не стала. Мэй слушала. Волосы растрепал ледяной ветер, норовящий сорвать её, хрупкую, как ветвь цветущей сакуры, сбросить с обрыва. «Сильной будь, неведьма», — с тенью улыбки на тонких губах говорил он, прощаясь. Но девушка не чувствовала себя сильной. Верно, в тот день он нарёк на неё проклятье, словно ёкай. Сильной будь, сказать легко. А если силы твои покинули тебя, точно вместе с собой их забрал, сложив в дорожный мешок, один угрюмый и молчаливый, словно партизан, синоби. Холодный. Неужто, их обучали с детства одному? Не обнял, когда уходил. А она ведь жизнь ему спасла. И она не обняла. А ведь он дал ей не меньше. От верной смерти на плече унёс. Мэй слушала. Но слышала она, лишь как зубы скрипят от холода. И как бьётся быстро её собственное маленькое, но ставшее вдруг большим и живым, как никогда, сердце. Каждый раз так, стоит лишь глаза прикрыть. Сначала тьма. Потом свет, а в свете эти губы тонкие, изогнутые в подобие ухмылки, не злой, что у разбойников на дорогах, увидевших одинокую путницу, нет. Его ухмылка — провокация, толчок, что нужен для новых свершений. Без неё пропала уверенность. «Невидимой уже становишься?» — в голове его голос. Его она слышит. И в голосе этом снова нет укора, нет намёков на её беспомощность, лишь дружеская шутка, вызывающая невольную улыбку. Его голос, как шелест листвы под ногами. Листья опали, а шелест их его словами в голове звучит: «Не надо сейчас думать…» На губах Мэй невольно возникает грустная улыбка. Он был так близко. А потом горящие глаза-угольки вдруг стали отдаляться, а вместо вздоха у неё вырвался жалкий писк. Что случилось бы тогда, не обернись она лисицей? — Не надо сейчас думать, — за спиной раздался голос. Ровный, спокойный. Чужой. Такао словно вошёл в её мысли, пока она предавалась воспоминаниям. — Ты не слушаешь, — едва различимый укор. — Я слушаю, — нервно вздохнула Мэй. Даже терпению девушки, воспитанной в окия, рано или поздно приходит конец. А морозный ветер значительно уменьшает сроки. — И что же тебе поведал ветер? — Такао неслышно подходит сзади, кладя невесомую кисть ей на плечо. — Какие тайны раскрыл? Ответил на вопрос, что так и рвётся с языка? Мэй молчала. Такао понять было сложно, когда он говорил загадками. Похоже, это у всех синоби такой приём — вводить в смятение. — Спроси у ветра, Мэй, — усмехнулся Такао. Мэй устала. Уже который день колдун несёт эту чушь. Нет у ветра голоса. Нет разума. Не знает ветер никаких ответов. Но всё же Мэй задаёт свой вопрос. Мысленно. Слушает сердце. Слушает ветер. — Когда увидишь сакуры первый цвет, — едва слышно отвечает Такао. Вопрос он не слышал. Но догадаться было не сложно. Колдун не первый год ходил по земле, чтобы не замечать очевидного. — Это тебе ветер нашептал? — прищуривается Мэй, сама усмехаясь своему вопросу. — Нет, это я и без ветра знаю, — пожимает плечами дзёнин. — Будущее видишь? — Недоверчиво смотрит Мэй, вызывая у собеседника искреннюю улыбку. — Нет. В календарь заглядываю, — продолжает улыбаться Такао. — Сложил путь до места того, куда он отправился, время, что на задание потратит, и обратный путь. — Все возвращаются? — вопрос сорвался с губ так быстро, что Мэй не успела подумать. — Не все, — короткий ответ заставил сердце сжаться. — На сегодня всё. — Завтра снова ветер слушать? — обняла себя руками продрогшая до костей девушка. — Сердце. Оно одно говорит громко.

***

Мэй ждала. Уроки становились сложнее, но надежда давала силы. С ветром она так и не научилась говорить. Такао оставил попытки. Зато другими навыками овладела. В лису превращалась сама, научилась находить те струны, за которые нужно было потянуть, точно на кото играя, чтобы сменить облик. Вот только обратно пока не получалось. Такао говорил, что чувства — самый сильный враг магии. Они же — лучший друг. Этот колдун так и продолжал говорить одними загадками. Мэй ждала. Зима закончилась. Последние снега сошли, а близкое к горным вершинам солнце и ласкающие владения ниндзя ветра быстро просушили землю, которую тут же покрыл тёмный ковёр молодой травы. Время шло, с каждым днём в душе взращивая тревогу, как почки, что на скрученных старых ветвях появлялись. Эту сакуру Мэй присмотрела ещё давно. Старая, сильная, как клан синоби. Нашла своё место под солнцем, находясь при этом в тёмных горных лесах. Изящная, лёгкая, к небу тянется, как гейша, исполняющая любимый танец и вкладывающая в него всю душу. Мэй приходила сюда каждое утро, как только солнце прокрадывалось первым лучом в окно. Цветение сакуры, по подсчётам девушки, должно было начаться со дня на день, поэтому сейчас, вымотанная до полусмерти, она решила встретить утро прямо здесь, под старым деревом, усыпанном завязями цветков необычного оттенка голубого. Таких она раньше не видела. Наверное, дерево впитало волшебство этих мест, став таким же необычным, как каждый, кто хоть раз удосуживался взглянуть на него, прогуливаясь мимо или спеша по своим делам. Ночь, несмотря на полные солнца, тепла и пения птиц дни, была холодной. Мэй ничего не взяла с собой, чтобы согреться… Разве только… Стоило лишь подумать, как земля стала приближаться, а в мышцах ощущалось приятное покалывание. Мэй повела хвостом, словно проверяя его наличие. В памяти снова мелькнул голос, ставший за время ожидания ещё роднее, даже несмотря на то, что звучал он лишь в её голове: «Тебе хвост не мешает? Не отвлекает?» Свернувшись клубком у мощных корней сакуры, что, кажется, стояла здесь раньше, чем появился мир, Мэй уснула. Ей снилось, как она сгребает ладонями голубые лепестки, чтобы дунуть на них, наблюдая как они осыпаются на длинные чёрные ресницы, что так красиво дрожали, когда он спал, сморённый лихорадкой. Мэй проснулась, когда что-то защекотало ей нос, всё ещё обладающим сильным обонянием. Лиса. Не вернулась обратно в человеческое тело, хоть и ночь прошла. Слишком тревожно было на душе, а сны спокойствия не придавали. Глаза открывать совсем не хотелось, тогда она втянула запах, разбудивший её. Сакура. Так пахнут только её цветы. И что-то ещё, что-то, заставляющие сердце едва не выпрыгивать из груди. Мэй распахнула большие лисьи глаза. Первое, что она увидела, лежащую у мордочки веточку с нежно голубыми цветками, тонкими, как душа девушки. Мэй шевельнулась, отчего человек, на чьей груди она так мирно спала, что не заметила, как наступило утро, улыбнулся, не открывая глаз. — Сладкие сны видела, пушистая? — тихо, почти неслышно, как шелест листвы, как шаги синоби, спросил Кадзу, погладив лису по голове. Она подскочила, окончательно вырывая парня из лап сна, одолевшего его, видно, после долгой дороги. Мэй хотела сказать, что она скучала, но вырвался лишь радостный скулёж, вызывающий у Кадзу такой красивый смех, какого она раньше не слышала. — И я, пушистая, — почесал за ушком, отчего лиса фыркнула, недовольно толкнув ладонь парня. — Скучал. Мэй вдруг ощутила такой прилив счастья, что, не раздумывая, прыгнула парню на шею, принимаясь тыкаться носом в исхудавшие щёки. Кадзу залился смехом ещё громче, отчего Мэй, поняв, что ниндзя совсем не против подобной забавы, лизнула его подбородок шершавым языком. Когда заметила, как у него глаза расширились, поняла, что лежит на нём уже не лиса. Руки Кадзу сильнее сжались на её талии, точно тот боялся, что она исчезнет, снова покроется мехом. Ничего не сказав, девушка прильнула к губам синоби, отдавая весь жар, что прятался всё это время в ней, в холодной, уже не майко, но ещё не гейше. В ней, его неведьме. Дунул прохладный ветер, осыпая их голубыми лепестками, путающимися в чёрных волосах. Кадзу научил её ждать. Она ждала его так, как не ждут дождя в засуху. Мэй же научила его любить. Возвращаются лишь те, у кого есть к кому вернуться.