Десерт

      Джессика — самый сладкий десерт. От которого сводит до боли губы. От которого в животе становится тяжело. От которого кружит голову и после становится стыдно. Но которого хочется еще и еще, до конца, без остатка, до самой последней ложки.       Анель облизывает губы и чувствует сладость. Джессика тихо смеется — так, словно фарфоровая чашка опускается на блюдце, — и повторяет движение. Ее губы — темные, блестящие, как спелые вишни. Но не кислые, нет. До одури сладкие. Анель хочет попробовать их, пусть и знает их вкус лучше других. Она хочет коснуться их языком, ощутить эту сладость, прикусить и узнать, такой же ли сладкий сок у этой вишни.       Так хочется, хочется, хочется…       — Чего же вы ждете, госпожа Марьер? — спрашивает Джессика полушепотом и подходит ближе.       Ее кожа белая, как сахарная мастика, как крем из самых свежих сливок. Анель кажется, что стоит коснуться этой белизны, как на щеках, на губах, на теле останутся густые мазки. Джесс соберет их своими тонкими сахарными пальцами и оставит лишь больше крема. Анель далеко не загорелая, но в контрасте со сливочными мазками ее кожа покажется карамельной.       Боги, как же сладко… От Джессики пахнет миндалем, каштаном, кофе и — едва уловимо — сигаретами. Анель невольно вспоминает, как вишневые губы выпускали тонкую струйку дыма, будто от только испеченного бисквита. А сейчас с этих губ срывается одно:       — Не стойте столбом, госпожа Марьер. Я ведь могу и передумать…       Ее волосы, цвета горького терпкого шоколада, крупными кудрями спадают на плечи. И выглядят так красиво на черном бархате постели, что этот вид достоин быть запечатлен на холсте. Кожа кажется еще белее, а глаза сверкают, как случайные капли темного ганаша. Джесс опускает веки — и капли исчезают. И только вишни блестят и манят снять их губами.       Анель боится испортить эту прекрасную картину и, нависая сверху, отбрасывает русые волосы назад. Джессика смеется, тянет к ней тонкие руки и наматывает светлую прядь на палец. Анель чувствует, как колотится сердце в груди, словно от переизбытка сахара.       Но не стоит медлить. Десерт хорош свежим. Если окажешься недостаточно расторопной, он достанется кому-то другому. И Анель касается губами вишен, крема — а во рту так сладко, сладко…       На белой шее проявляются клубничные следы, бледные, но заметные. Анель не отрывается от них, хочется еще и еще. Пальцы путаются и едва могут расправиться с пуговицами блузки. Ткань скользит ниже, одежда остается в стороне, как красивая, но ненужная обертка.       С вишневых губ срывается первый сладкий стон, густой, как сок, — и Анель ловит его языком. Тело дрожит от его вкуса. Сахарные руки оставляют на коже белые следы и клубничные полосы. Анель выдыхает, сминает мастику пальцами; ее кружит, ведет, тянет куда-то вдаль и одновременно ближе к самой начинке. Живот сводит от наслаждения, губы почти онемели от сладости.       — Поторопитесь… ах, госпожа Марьер!..       На задворках помутневшего сознания мелькает мысль, что все это неправильно. Но она тонет в сиропе, и Анель тонет тоже — в креме со следами клубничного конфитюра, в аромате шоколада и каштана, в тягучем вишневом соке, оседающем на губах. Ее руки в белых следах, пальцы стягивают мастику. Температура уже давно достигла отметки, необходимой для выпечки любого десерта. Анель кажется, что она плавится, но Джессика остается неизменной — и среди капель вишневого сока слышится дребезжание фарфорового сервиза.       Кожа Анель похожа на карамель, и на руках Джесс остаются темные следы.