Отражения

- Скажи. Я сильно изменился? - Что? Шурик замер на пороге гримерки. Темнота и блики вокруг. И Лёвчик замерший в крутящемся кресле перед зеркалом, ноги в остроносых ботинках перекрещены, заброшены на столик. Словно тонким сиянием, на контрасте темноты и света, выпростанная в сторону рука. И если бы не сизый дымок, неторопливо поднимающийся к потолку, казалось, что в помещении замерло само время. Шурик машинально нашарил выключатель. - Стой! Не надо... - Лёв. Ты чего? - Не включай свет. Пожалуйста. Просто... иди сюда. После ярких софитов обычно слезятся глаза и лопаются почему-то ставшие такими хрупкими сосуды. Когда-то пышная вьющаяся шевелюра, которой были не нужны ни стилисты, ни дорогостоящие укладки, после концертов теперь превращается в скомканную, жалкую кудлатую мочалку. Тонкий жилет не спасает от перегрева в бешеных танцевальных па, не впитывает бесконечный пот и не может согреть тело от закулисного холода. Впрочем, тело - это практически все, что у него осталось, что еще удается контролировать ценой неимоверных усилий, а вот все остальное... Шурик делает шаг вперед, оставляя приоткрытой дверь, свет из коридора хоть немного разгоняет полумрак, но все равно умудряется зацепиться ногой о ножку подкравшегося стула. Затейливо матерится и останавливается в недоумении. - Лёв... Лёвчик не смотрит на него. Лёвчик курит и смотрит в никуда. - Постарел. Превратился в рухлядь. Погляди на меня. Погляди. Я больше не тот Лёва, которого ты знаешь. Которого знал. Мне страшно глядеть на себя в зеркало... Затуманенные, какие-то теперь почти всегда потухшие, больные глаза. Обезвоженные связки. Привычный кашель, одурманивающий прокуренные легкие. Морщины, которые теперь не замажет ни один грим. Организм давно уже не тот, а впереди лишь немилосердная старость. И пустота внутри... И сомнения. В себе, в завтрашнем дне, в других. Пустота - снаружи, впереди, везде. Раньше от этого всегда находилось спасение. Сначала алкоголь. Потом красивые женщины. Запрещенные вещества. Деньги. Много денег. Порой все это разом в различных комбинациях. А самым проверенным и верным средством оказывалась та самая адреналиновая эйфория востребованности. Нужности, необходимости этого многоголосой и многоголовой толпе, протягивающей к ним свои руки, словно в надежде схватить себе те звездные искры, что они всегда так щедро рассыпали вокруг. Любой огонь рано или поздно гаснет. Когда больше нет ради чего он может гореть. Когда бешеная гонка быть, а не казаться больше не приводит к цели. Лёва ощущал именно это. Его огонь уже не был полыхающим костром. Он становился тлеющим пеплом. Все по-прежнему, еще пока по инерции, но теперь его свет не может никого больше согреть. Зато сейчас как новый наркотик - чтобы каждый раз нужно найти в отражении незнакомых глаз чувство собственной значимости... Сорвать, как цветы, чужое безымянное обожание, заглянуть в чужие глаза, понять, что он еще может нравиться. Увидеть в них себя, чтобы на миг поверить - он прежний. И на мгновение еще воскресить былой огонь. И при этом пореже смотреть в зеркало. Когда приходится подвести черту, остановиться, чтобы не дать этому секундному пламени сожрать то, что еще у него осталось. Алкоголь заменить на спорт. Многочисленные сексуальные утехи ограничить женой. Расставить в жизни правильные акценты, найти компромиссы. Но со временем иссякло и это. Заглянуть в зеркало стало равносильно тому, чтобы заглянуть в бездну. И найти там совсем не то, что хочешь найти. - Лёвчик... - Я иногда думаю, - Лёва обнимает себя двумя руками, - а какой смысл в том, что мы делаем? Рок-н-ролл давно мертв. Секс, наркотики... теперь неинтересно. Кому, кроме нас, это нужно? Мы словно надрываемся на краю пропасти и кричим в пустоту, только нас не слышат, мы поем, пока можем, но ведь это не навсегда. - Лёвчик, ну вот еще. Что за мысли? Что с тобой вдруг, дружище? - Не знаю. Просто раньше об этом... почему-то было не так тяжело задумываться. Шура преодолевает оставшееся до Лёвы пространство в один шаг. Тянет на себя кресло, так, чтобы развернуть Лёвчика к себе лицом. Приступы меланхолии случались и раньше. Чаще после длительных отлучек в семью. Чуть реже в затянувшиеся свободные от гастролей и концертов дни. Но почти всегда от этих приступов Шурик с прицельной изобретательностью умудрялся находить противоядие. Раз за разом доказывал Лёвчикову нужность - для всей группы в целом и для себя в частности. И Лёвчик снова становился прежним. Но только что после оглушительного, успешного концерта, после светлячков сияющих благодарных глаз и бесконечных оваций тоски у Лёвчика еще не было никогда. После сцены, с которой даже усталого Лёвчика, готового до хрипов петь на бис, увести было сложно. Хотя для Шурика Лёва оставался прежним всегда. Всегда. Когда выворачивал себя наизнанку на концерте. Когда, мучимый сомнениями, делился новой мелодией и непридуманными строками. Все ему казалось слишком простым, неправильным, глупым. Когда забрасывался допингом и начинал порою творить несусветные глупости, разгребать которые приходилось Шуре. Когда, умирая от усталости, сворачивался клубком на его коленях и засыпал во время длинных перегонов из одного города в другой. Когда улыбался ему, рассказывал, обнимал, смотрел глаза в глаза, беспрекословно разделяя с ним всю Шурину жизнь. Просто молчал. Читал его мысли и заканчивал за него фразы. Просто был рядом. Отражался в его глазах. Был его Лёвчиком. Тем мальчишкой, что много лет назад крутился рядом, а потом, страшно стесняясь, пересилил себя и попросил о какой-то ерунде. Которого Шура тогда недальновидно отшил. Но мальчишка оказался упрямым. От которого он пытался убежать. Но без которого уже много лет не представлял свою жизнь. Ничего не изменилось. И сейчас, глядя на Лёвчика, Шура не замечал ни седины, пробивающейся на висках, ни кругов под глазами, ни упрямых морщинок. Лёвчик был прежним. Тем же мальчишкой. С теми же невозможными голубыми глазами под густыми ресницами, тонкой линией губ, упрямо вздернутым подбородком, вьющимися надо лбом смешными прядками. Его Лёвчиком. - Дай, что ли, закурить, - сказал Шурик. - Чувствую, у сошедшего с ума компаса снова сбилось верное направление? Лёва молча щелкнул зажигалкой. - А кто знает, какое из них верное? - Такое, где мы есть сейчас, нет? Лёвчик затянулся, вздохнул и как-то враз обмяк, когда Шурик властно прижал его лоб к своему плечу. - Скажи, а ты никогда не жалел? - О чем? - Что все вышло именно так. Что без меня ты мог бы добиться куда большего. Жить в другой, нормальной стране. Без меня было бы лучше. Играть, собирать стадионы. Не биться за каждую написанную песню с ТВ и радио, потому что это неформат... Шура поморщился. - Лёв, я вот с тобой тридцать пять лет знаком и до сих пор не могу поверить, что ты еще не понял одной простой вещи… Вот просто недоумеваю, как это? - Что? - Мешаешь все в одну кучу, развел сопли какие-то на сливочном масле. Все за всех решил, рок-н-ролл похоронил, следом себя хоронить собрался, старый я, видать, стал, не нужный никому. Блять... Да рано или поздно мы все сдохнем! Старость не радость... И ты это прекрасно знаешь! И знал всегда, лучше поздно, конечно, чем рано, но все равно. А ты... Вот теперь скажи... - Шурик почти насильно заставил его поднять голову, - а насколько постарел я? Гляди. Внимательно. Ну? Лёва провел рукой по вспотевшему лбу. Поглядел в глаза Шуриному отражению. Пять секунд, десять, двадцать... - Гляди, гляди, - сказал. Шура. - Внимательно. И он глядел. Ничего не изменилось. Лёва не замечал ни пробивающейся седины в этой дурацкой бороде, ни усталых темных полукружий под глазами, ни ранних морщинок. Шурик был прежним. Тем же Шуриком. С теми же внимательными темными глазами под густыми ресницами, сжатой линией полных губ, упрямо вздернутым подбородком, орлиным носом, которого он раньше так стеснялся, золотистыми разбросанными по плечам локонами. Его Шуриком. Вот, приходит же иногда в голову... Лёва машинально потер лоб. - Прости, Шурик. Сам же видишь. Разнюнился тут снова, расклеился, снова тебе проблемы создаю. Как обычно все. Просто я и сам не понимаю, что со мной... Нет, вру я опять. Все я понимаю... - Дурак, - теплые губы Шурика коснулись лба, скользнули выше и где-то остались в волосах на макушке. - Какой же ты дурак, Лёвка. Ты лучшее, что случалось со мной в жизни. Самое важное, без которого бы не было ничего. Тогда. И сейчас. На все времена, Лёв. А я дурак, что почти никогда не говорю тебе этого... Ну вот, сегодня говорю. Слышишь? - Но ведь без тебя бы тоже ничего бы не было. - Тогда еще смотри. Туда. Видишь? Взгляд скользнул по зеркальной глади. Туда, где два отражения склоняются друг другу так близко, что сливаются в одно. Где его лицо вдруг меняется на глазах: пропадают морщины, расправляется линия плеч, снова появляется ямочка на подбородке, а глаза и вправду начинают сиять ярче. И волосы...тоже как раньше, как привык. На миг Лёву накрывает странное ощущение давно забытой невесомой крылатости собственного тела, которая случается, когда тебе только двадцать, ты влюблен, и все твои дороги - твои и тех, кто предначертан тебе - обязательно еще сложатся в общий для вас путь. - Теперь вижу, - серьезно ответил Лёва. - А если видишь, - ворчливо сказал Шурик, прижал его к себе, поцеловал коротко и быстро, и Лёва вдруг понял, губы у него соленые и мокрые, точно та морская вода тоже когда-то поделенного на двоих бесконечного океана, - то хоть ты-то на старости лет не заставляй меня признаваться тебе в любви. Нет, Шурик не боится подобных фраз. Лёва это тоже знает. Он улыбается и просто закрывает глаза. Просто отражения не всегда говорят правду. Просто иногда смотреть нужно не глазами, а сердцем.