Плохо, что не больно

- Не положено! - женщина в очках, медицинской маске и белом халате упорно заслоняла собой вход в палату. - Пациент просил не впускать никого, кроме жены. - Да я!.. Да у меня!.. - Вадим был зол. Очень зол. Его не пускали к собственному брату. - Я подключу все свои связи, чтобы о вашей больнице вспомнили все существующие инстанции! - это правда. За долгие годы таких связей накопилось мама не горюй. Сначала они казались лишними и ненужными, но все знакомства когда-либо пригождались. Самойлов прибегал к такому способу решения проблем только в крайнем случае, и это как раз-таки он.       Но работница заведения стояла на своём. - Ус-по-кой-тесь, пожалуйста, - прошипела она по слогам сквозь стиснутые зубы, - иначе я позову охрану!       Охрана Самойлова не пугала. Ну, выведут его отсюда, ну, сдадут полиции, ну, поднимут все СМИ на уши, и что теперь? Да ничего, не впервой. Но лучше уж сидеть здесь под дверью, авось удастся пробиться, чем за решёткой в отделении.       Под пристальным взглядом медсестры Вадим опустился на кресло. Он вертел в руках ключи от машины, как чётки, пытаясь отвлечься, не думать о том, что его брат сейчас возможно умирает, а он ничего не может сделать, даже банально оказаться рядом. Не помогало.       Он уже давно потерял доверие Младшего. В детстве они делили секреты на двоих. Вадим был первым, к кому Глеб приходил со своими проблемами. А сейчас... А сейчас его некогда маленький кудрявый ангелочек даже при смерти его видеть не хочет, не то, что в здоровом состоянии.

* * *

      Зелёные стены палаты плыли перед глазами. Что это? Шкаф? Человек? Вешалка? Всё слилось в одно неразборчивое пятно. Пахло спиртом, лекарствами, хлоркой и немного апельсинами, принесенными Таней пару дней назад.       В руку была воткнута холодная игла капельницы, но это не приносило никаких ощущений. Раньше он шипел, втыкая сам себе иглу, или когда кто-то втыкал её, брат, врач - не важно. А теперь он больше не чувствал вообще ничего. Тело больше не отзывалось ни на какие прикосновения, ни на что. Оно просто лежало, как мешок муки.

И не больно, это плохо, что не больно, Это значит, что я, наверное...

      Глеб своё уже отстонал. Он бился в агонии, корчах, муках. Тело рвало на части. Думал, ещё чуть-чуть и всё, конец. Но конец так и не приходил. Мужчина цеплялся за поручни кровати, сжимал простынь, до дыр, до кровавых подтеков на ладонях.       Таня не могла смотреть на мужа. Не могла смотреть, как он страдает. Она платила врачам, чтобы они лучше лечили, лучше наблюдали за ним, лучше, лучше... Женщина пыталась кормить мужа, но тот отказывался от еды. Пыталась ставить и менять утку, но тот смущался, выворачивался, пачкая содержимым казённое постельное белье.

Руки на поручни, госимущество испорчено, Мягкое вспорото, стены опорочены...

      А врачи только ходили, разводили руками и заранее соболезновали. Они ничего не делали. Да и всё равно бы не помогло. Уже слишком поздно.       Хотелось кричать и выть от боли, но она отбирала все силы. На это их просто не оставалось.

Огорчаются врачи, окна занавешены, Рот под скотчем, кричи - не кричи...

      Хотелось только одного - умереть. И чем скорее, тем лучше. Голова уже не соображала. Её содержимое - густой туман. И всё. Мысли проскакивали быстро. Чтобы думать, нужно много сил. А их не было вообще.

И не больно, это плохо, что не больно, Это значит, наверное, умираю я... * * *

      Шли часы. Вадим то сидел на кресле, то описывал круги по коридору. Пару раз пытался попасть к брату. Тщетно. Не пропускают, и хоть ты тресни. - Мужчина? - из-за плеча раздался женский голос. Это была уже другая медсестра. Низенькая, молодая, с пучком на голове и папками в руках. - Пойдёмте за мной, только тихо.       Самойлов посмотрел на неё удивлённо. Что? Куда? Зачем? - Вы же хотели к родственнику попасть, да? Пойдёмте, - работница позвала его рукой, а сама направилась к уже знакомой палате.       Липкий, сбившийся воздух окутал мужчину, а странный запах ударил в нос. Самойлов-старший остолбенел. Он не знал, на что надеялся, что хотел здесь увидеть, но картина его ужаснула: обтянутые кожей кости с редкими островками жира, впалые щеки и безжизненные глаза.       Десять лет назад - всего лишь десять лет назад! - он прощался с желающим жить, творить и выступать Глебом. Младший рвался в сольное плавание, мечтал писать, петь, будоражить умы. И где всё это сейчас? Когда он превратился в старика? Когда его медицинская карточка так располнела? Куду пропал огонёк из глаз?       Вадим винил себя. Винил, что не досмотрел, не уберёг, не помог. Он видел, как Младший загибается, и ничего не делал.       А с другой стороны - как? Как можно было что-то сделать, когда Глеб сам отгородился от всех, занялся чрезмерной рефлексией и самокопанием?       Старший хотел помочь, но не мог. Не получалось даже нормально, без криков, поговорить с братом, что уж говорить о помощи?       Если бы Глеб позвал - Вадим бы пришёл сразу. В этом нет никаких сомнений. Но обида оказалась сильнее.       Даже не верится, что когда-то этот человек, лежащий сейчас под капельницей, с синяками под глазами и мертвецки белой кожей, был весёлым и жизнерадостным. Катался на велосипеде до сбитых в кровь коленок, шутил на интервью и троллил журналистов, смеялся, улыбался... И когда-то эти редкие слипшиеся от пота волосы были густыми тёмными кудрями.

Врачи огорчаются: тяжело вздыхают. Пялятся, пялятся - я подыхаю...

      Самойлов опустился на колени перед койкой, зажал рот одной рукой, чтобы не заплакать вслух, а другой - взял за руку брата. Невозможно видеть, как твой самый близкий человек стремительно потухает. Это невыносимо.       Холодные пальцы сжимали просунутую ладонь, но никак. Сил не хватало даже на такое простое действие. - Ложкой снег мешая, Ночь идёт большая, - Вадим запел. Тихо, как в детстве, когда мама уходила на ночную смену, а Старший сам укладывал брата спать. Глеб боялся монстров под кроватью и веток, стучащих в окно, плакал и прижимал к себе плюшевого зайца, но под мягкий голос брата слезы высыхали практически мгновенно, и он засыпал.       Веки беспорядочно шевелились, а Младший бормотал что-то несвязное и непонятное. - Ва... Вадик... - сквозь тонкие сухие губы. - Прости... Ме... - Тихо, - прошептал Старший, - Молчи, не говори ничего.       Он гладил седую голову, отросшую щетину и пел. - Что же ты, глупышка, не спишь? Спят твои соседи, Белые медведи, Спи скорей и ты, малыш, - пальцы больше не пытались сжать руку. Мышцы лица не шевелились. Всё.       По палате разносились только тихие рыдания, вперемешку со словами. Глеб опять уснул под мягкий голос Старшего. На этот раз навсегда.