Соленое солнце

      Выйдя на улицу, Кларк в изнеможении опустилась на каменные ступени высокой лестницы. У нее раскалывалась голова, и ей казалось, что палящее солнце выжигает веки, а потому она просто закрыла глаза, уткнулась лицом в сложенные на коленях руки и замерла, дрожа всем телом. Она не знала, сколько просидела вот так, ловя слухом отдаленный гул улицы, по которой спешили люди и ездили машины. Ей показалось, что прошло столетие, никак не меньше, пока где-то вверху не хлопнула тяжёлая дверь, а потом раздались лёгкие шаги по ступеням, и эти шаги приближались и приближались, и вот они замерли, и тогда наступила полная, гнетущая, жаркая тишина. Кларк сидела, не шевелясь, у нее не было сил даже поднять голову. Она сидела и ждала, сама не зная чего, и вдруг холодный голос, от которого внутри все замерло и сердце, казалось, остановилось в груди, произнес у нее за спиной: — Что ты здесь делаешь? Сначала Кларк подумала, что она ослышалась. Медленно, так медленно, как только могла, она подняла голову, обернулась и чуть было не упала в обморок. Перед ней стояла Лекса Торп, и хотя Кларк узнала бы ее где угодно и в каком угодно виде, но даже она не могла не признать, насколько сильно изменилась капрал за тот год, что они не виделись. Черты лица Лексы ещё больше заострились, фигура истончилась, глаза смотрели сухо и отчужденно. Она была одета в широкие мужские брюки с подтяжками и заправленную в них светлую рубашку, расстегнутую на несколько верхних пуговиц, и Кларк не могла не признать, что выглядела Лекса ещё более эффектно, нежели в военной форме: как обычно подтянутая, собранная, с уверенной линией плеч и холодным лицом, на котором по-прежнему сияли большие зелёные глаза. Продолжая стоять примерно на десять ступенек выше, Лекса откинула назад волосы, заплетенные в толстую косу, и сунула обе руки в карманы брюк, изучая Кларк с выражением холодного достоинства. — Что ты здесь делаешь? — повторила она так, словно ничего особенного не происходило. Кларк вскочила на ноги и хотела что-нибудь ответить, но горло у нее сдавило, и слезы потекли по лицу, непрошеные и горькие, и она, спохватившись, утерла их тыльной стороной ладони. Лекса сделала несколько шагов вниз, по ступеням, и лицо ее, такое суровое, вдруг смягчилось, полные губы дрогнули, словно она хотела что-то сказать. — Я нашла тебя, — проговорила Кларк, тяжело дыша и с трудом сдерживаясь, чтобы не броситься вперёд и не обнять Торп так крепко, как она только могла. — Я так долго искала тебя, Лекса! Вздрогнув при звуке своего имени, Лекса внезапно оглянулась назад, туда, где была входная дверь в госпиталь, словно проверяла, мог ли кто-то увидеть их здесь, на этой лестнице. — Я искала тебя… — повторила Кларк хриплым голосом, в отчаянии прикусывая нижнюю губу. — В Лондоне. Я живу там с самого окончания войны… — Зачем ты искала меня? — вдруг перебила ее Лекса таким резким тоном, что Кларк осеклась. — Что? — переспросила она поспешно. — Зачем ты искала меня? — повторила Лекса и сделала ещё один шаг вниз, оказываясь в непосредственной близости к Кларк. Ее глаза были такими холодными и жесткими, что смотреть в них было физически больно. — Как зачем? — Кларк недоуменно покачала головой, хмурясь, а Лекса поджала губы и снова оглянулась назад, качнувшись с носка на пятку и обратно. Повисла тишина. Кларк смотрела на Лексу, и ей становилось все более жарко, душно и неуютно. — Где ты остановилась? — вдруг спросила Лекса, глядя куда-то в сторону, мимо Кларк. — Здесь не лучшее место для разговора. Кларк потрясла головой, пытаясь вспомнить, как называется ее отель, но слова путались в голове, а перед глазами прыгали разноцветные круги, и во рту стало горько и горячо. Она не могла поверить в то, что видела перед собой Лексу — пусть изменившуюся, пусть ледяную и отчужденную, но живую, настоящую, и, внезапно побледнев, она пошатнулась назад и упала бы, если бы вовремя подскочившая Лекса не схватила ее за талию, удерживая на месте. — Что с тобой? — нахмурившись, спросила она, и Кларк безумно захотела провести губами по ее тонким темным бровям, почти сошедшимся на переносице. От Лексы пахло знакомо и незнакомо одновременно: медикаментами, кофе и ещё чем-то неуловимым, похожим на цветы и всегда ассоциировавшимся у нее с Торп. Кларк невольно посмотрела на ее лицо, оказавшееся так близко, и уловила в выражении глаз и губ Лексы неуверенность. — Наверное, жара, — сказала она, кладя одну руку на тонкое плечо Лексы, прикрытое тканью рубашки, а второй потирая влажный, вспотевший лоб. Кожа Торп казалась такой горячей даже под рубашкой, и от прикосновения Кларк она едва заметно вздрогнула, но все же не отстранилась. — Я уже падала в обморок сегодня, — с нервным смешком призналась Кларк, неосознанно сжимая плечо Лексы. — В архиве, когда мне сообщили, что ты… Она перевела дыхание и сказала более твердо: — Что ты жива. Лекса, не отрываясь, смотрела на нее и молчала. Так продолжалось какое-то время, а потом руки Торп соскользнули с талии Кларк, и Лекса отступила на шаг назад, прочищая горло. — Так где ты остановилась? — нейтральным тоном спросила она и снова сунула руки в карманы. Подтяжки подчеркивали линию ее плеч и делали их ещё более ровными и прямыми. Глядя на нее, Кларк подумала, что в жизни не видела никого красивее Лексы, хотя пережитый опыт ясно отражался на ее лице: стало больше морщин, а глаза слегка запали, и губы казались побледневшими, но это нисколько не портило ее красоты. Закатанные рукава рубашки открывали загорелые предплечья с едва заметными венами. Кларк сглотнула и поспешно отвела тревожный взгляд от рук Лексы. — Отель «Бель Вита», — ответила она, прижимая к себе сумку. Лекса приподняла подбородок. — Я позвоню туда вечером, а сейчас мне пора возвращаться. У меня много работы. Не сводя с нее широко открытых удивлённых голубых глаз, Кларк едва заметно кивнула и осталась стоять на месте. Лекса еще несколько секунд пристально смотрела на нее, затем резко развернулась и быстрым шагом пошла вверх, делая такие большие шаги, что переступала сразу через две ступени. Кларк вернулась в отель и, не раздеваясь, легла на кровать, опустив занавески, но оставив открытым окно, выходившее на довольно шумный проспект. Она лежала, глядя в потолок, и ей казалось, что у нее вовсе нет тела, а вся она — натянутая трепещущая струна, которую кто-то пытается настроить, но у него никак не получается, и он то ослабляет ее, то натягивает вновь до предела, когда уже есть опасность, что она лопнет. Перед глазами Кларк неотступно стояла эта новая Лекса, вот такая стройная, красивая, в мужской одежде, делающей ее хрупкой и невыносимо притягательной, какой-то воздушной, но при этом более чем земной, ее загорелое лицо, сунутые в карманы руки, напряжённые губы, и Кларк вдруг содрогнулась, лёжа на кровати, когда представила, как эти руки могли бы ощущаться на обнажённом теле, и, видит бог, она помнила, какими уверенными они были в том самом лесу. Теплый воздух с улицы приподнял занавеску и, поднырнув под нее, коснулся лица и шеи Кларк. Она перекатилась на бок и посмотрела на себя в большое зеркало, стоявшее на прикроватном столике. В голове мелькнул давно гонимый прочь образ, который и теперь мучил ее, но мучил иначе, не так, как это было до нынешнего утра: горы, лес, запах травы и деревьев, ее руки вокруг шеи Лексы, горячий язык Лексы на ее губах, крепкие объятия, шепот и невозможный жар во всем теле, истома, голод и странное томление, желание слиться с другим человеком в одно целое так, чтобы их невозможно было разделить. Кларк прикрыла глаза и прижала руку к губам, словно это могло ей вернуть те самые, давно забытые ощущения. Она столько времени подавляла в себе чувства к Лексе, что сейчас ей казалось, все эти чувства вдруг нахлынули на нее разом, и справиться с ними было крайне сложно, и она позволила им захлестнуть себя вместе с глупой, невозможной надеждой. Так она лежала час, два, зная, что ждать звонка от Лексы рано, что она будет на работе до вечера, и все равно, как только в коридоре раздавались приглушённые ковром шаги, приподнималась на кровати, глядя на дверь, и когда шаги затихали, со странной, отрешенной улыбкой ложилась обратно на подушку, чтобы снова ждать. Потом она неожиданно провалилась в сон (сказались ночи в Лондоне и пережитое душевное потрясение), а когда проснулась, в дверь громко и бесцеремонно кто-то стучал. Кларк с трудом подняла голову от подушки. Солнце уже садилось, и в комнате было очень душно, красноватый свет заливал постель и скользил по мебели, делая все вокруг нереальным и сказочным. — Кто? — крикнула она хриплым от сна голосом. Стук прекратился. — Una donna ti sta aspettando qui sotto! Кларк не поняла ни слова, кроме «донна», и, вскочив, принялась оглядываться по сторонам, спросонья плохо понимая, что ей делать и куда идти. — Минуту! — крикнула она по-английски, затем быстро пригладила щеткой волосы, оправила платье и распахнула дверь, за которой стоял хмурый портье — старый человек в пожелтевшей от времени рубашке и мешковатых брюках. Он принялся недовольно что-то объяснять ей, но Кларк уже не слушала: прыгая через две ступеньки, она побежала вниз, в то время как он продолжал что-то кричать ей вдогонку. В маленьком, невыносимо душном холле на деревянном диванчике сидела Лекса в той же одежде, что и утром, она положила одну руку на спинку дивана, измявшаяся за день рубашка подчеркивала узкую линию ее талии, а на коленях лежал свернутый пиджак. Запустив правую руку в волосы, Лекса спокойно подняла глаза на Кларк, затем перевела их выше, за ее плечо, туда, где, кряхтя, спускался портье, продолжавший что-то ворчать себе под нос. — Я не стала звонить, — ровным голосом сказала Лекса, вернувшись взглядом к Кларк, и больше ничего не добавила. Кларк не смогла удержаться от широкой счастливой улыбки. — Это хорошо, да… Я хочу сказать, хорошо, что ты пришла… — Она запнулась, подбирая слова, и тут Лекса встала с диванчика и сунула левую руку в карман, держа в правой свой свернутый в трубку пиджак. — Пойдем выпьем кофе, — она кивнула на открытые двери отеля. — Здесь рядом есть траттория. И, не дожидаясь ответа, вышла на улицу, не заботясь о том, следует ли за ней Кларк, а та зачем-то обернулась назад, не осознавая, что ее лицо хранит все то же восторженное выражение, и старый портье, вставший за свою конторку, невольно улыбнулся ей в ответ такой же глупой и бессмысленной улыбкой. **** Спустя две минуты они с Лексой уже сидели на крытой террасе небольшого кафе рядом с отелем за крайним столиком у входа: Лекса нервно постукивала пальцами по поверхности стола, а Кларк все не могла отвести от нее глаз, словно не веря, что действительно видит ее живой и невредимой. Да, Лекса казалась совсем другой, она изменилась, но в то же время оставалась той самой женщиной, с которой они год назад проделали долгий путь по горам и спаслись от неминуемой смерти, той женщиной, которая помогала ей, оберегала, заботилась и целовала ее, как никто никогда не целовал, а потом сказала, что они должны сделать вид, будто этого не было. По глазам Лексы Кларк видела, что она тоже помнит об этом. — Итак, — Лекса глубоко вздохнула и посмотрела на Кларк с непроницаемым выражением лица. — Зачем ты искала меня? Усмехнувшись, Кларк покачала головой. — Так сразу и не ответишь на этот вопрос, — сказала она спустя полминуты, пожимая плечами. Лекса слегка двинула нижней челюстью и промолчала. Пальцы, до этого без перерыва барабанившие по столу, замерли. — Расскажи, что было с тобой после того, как ты выписалась из госпиталя, — попросила Кларк, наклоняясь вперёд и кладя локти на стол. Подошёл официант и поставил перед ними две чашки кофе, а потом отошёл к соседнему столику и принялся протирать его полотенцем. Лекса посмотрела на него, а потом снова перевела взгляд на Кларк. — Это долгая история, — неопределенно ответила она, понизив голос. Кларк облизнула внезапно пересохшие губы. — Когда меня выписали, я сразу побежала искать твою палату, но медсестра сказала, что тебя увезли какие-то военные. — Это правда, — Лекса подняла свою чашку и сделала долгий глоток. — Куда они увезли тебя и зачем? Несколько секунд Лекса пила из чашки, закрываясь ею, и Кларк показалось, что таким образом она пытается уйти от ответа. — Они хотели поговорить о том, что случилось в горах, — поставив чашку на стол, сказала Лекса, и на ее худой щеке задергался мускул. На Кларк она больше не смотрела, длинные пальцы теребили салфетку, лежавшую на столе, и весь вид Лексы кричал о том, что ей некомфортно. — Это была разведка? — нахмурилась Кларк. Лекса неохотно кивнула. — Но почему именно тебя? Почему они не взяли и меня, я же тоже там была? Губы Лексы вдруг дрогнули в странной мрачной полуусмешке. — Так сразу и не ответишь на этот вопрос, — сказала она, глядя на Кларк в упор. Вокруг быстро темнело, голоса людей раздавались все чаще и громче, кафе постепенно наполнялось, официант зажёг керосиновые лампы и развесил их на крючки, вбитые над входом в кафе, чтобы осветить тех, кто сидел на улице. — Потом меня перевели на юг, — безразличным тоном сказала Лекса, круговым движением вращая чашку на выщербленном деревянном столе. — А потом сюда, в Рим. Вскоре война кончилась. — Почему ты не искала меня? Не пыталась связаться? — спросила Кларк нервно, вскидывая на нее испуганно-удивленные глаза, и была поражена тем, каким грустным выглядело лицо Лексы в тусклом свете висящих вокруг них ламп. — До мая 45-го у меня не было такой возможности, — отозвалась Лекса ровно. — А потом? Кларк ждала почти полминуты, но так и не дождалась ответа, нервно стиснула обе руки на столе перед собой, оперлась на них подбородком, как шахматист перед важной партией. — Сразу после капитуляции я поехала в Лондон, чтобы найти тебя там, — начала она тихо. Лекса молча смотрела в темноту за пределами кафе, и было непонятно, слушает она Кларк или нет. — Но тебя там не было… Я думала, что ты приедешь после войны домой. — Почему ты не поехала к родным в Калифорнию? — быстро проговорила Лекса. — Я поехала домой на некоторое время, но… вернулась… Кларк не закончила. Ей вдруг стало ясно, что Лекса не очень-то и хотела, чтобы ее нашли, но она уже не могла остановиться и промолчать. Несколькими короткими фразами она рассказала Лексе о своих поисках, о сержанте Монти, о Лондоне и о Беллами и была поражена тем, как лицо Лексы вдруг посуровело, когда она услышала это имя. — Значит, Блейк в Лондоне? — спросила Торп резко. — И вы с ним до сих пор общаетесь? Кларк открыла было рот, чтобы объяснить Лексе подробности того, что было между ней и Беллами, но внезапно сказала только: — Да, мы с ним друзья. Он мне очень помогал, был рядом, когда никого не было. И поймала мгновенный взгляд Лексы, брошенный на нее, но не смогла его прочитать. — Потом я получила то самое письмо, — продолжала Кларк после неловкой паузы. — Монти писал, что машина с британскими врачами подорвалась на мине во время эвакуации, и ты была там. — Меня там не было, — сказала Лекса напряжённо. — Я не поехала в тот день с медиками из Святого Павла. У одного из высокопоставленных итальянских чиновников развился острый аппендицит, и меня срочно отправили делать ему операцию прямо на квартире. — Почему же я не могла найти тебя в Риме, если ты работаешь в Военном госпитале? Почему все запросы Монти оставались без ответа? Что вообще произошло, Лекса? Лекса вновь кривовато и мрачно усмехнулась. — Кларк, я вернула себе девичью фамилию — ту, которая была у меня до замужества. Теперь я не Александрия Торп. Меня зовут по-другому. И внезапно все встало на свои места. Кларк все поняла. Лекса не хотела, чтобы ее искали, не хотела, чтобы нашли, она была рада забыть все и теперь, вероятно, живёт так, будто бы войны и всего случившегося с ней попросту не было. Но главным было другое — Лекса не хотела, чтобы Кларк ее искала, именно поэтому она сменила фамилию и никому не сообщила, что жива. — Я не знала, что числюсь погибшей, — добавила Лекса, словно отвечая на невысказанные мысли Кларк. — Но это даже и к лучшему. В Лондоне больше нет никого, кто бы стал меня искать и кому я была бы нужна. Кларк словно ударили в поддых. Она потрясенно покачала головой, продолжая смотреть на Лексу с выражением стыда, горя и обиды одновременно. — Я искала тебя, — тихо сказала она. — Я искала тебя целый год, а ты просто не хотела, чтобы тебя нашли… Ты спряталась от всех, а прежде всего от меня, да? Тонкие ноздри Лексы затрепетали, когда она услышала последние слова Кларк, и это было так знакомо: именно с этого всегда начинались их ссоры в Абруцци во время работы в госпитале. — Зачем ты меня искала? — резко спросила Лекса и тут же оглянулась на соседний столик, словно боялась, что их услышат. — Зачем? — повторила она уже тише, хотя за столиком рядом никого не было. Кларк стиснула зубы и покачала головой, глядя на нее большими, открытыми глазами, словно не понимала вопроса. — Какая разница? Лекса промолчала. Кофе давно был выпит, и на душе у Кларк становилось все тяжелее. — Теперь моя жизнь здесь, Кларк, — вдруг сказала Лекса, хотя Кларк ни о чем ее не спрашивала. — Я работаю в Военном госпитале и… — Ты живёшь одна? — спросила Кларк отчужденно, не дав ей договорить. Лекса коротко кивнула, но, казалось, вопрос ее смутил. Незаметно они обе перешли на ту территорию, о которой Кларк теперь боялась думать, где обе подавляли свое влечение друг к другу, и нужно было продолжать жить дальше так, словно между ними ничего не было. — Так странно, — сказала Кларк, открывая сумочку. — Когда в Лондоне я искала тебя, то мне казалось, если мы встретимся, то будем говорить без умолку часами. А встретились — и сказать нечего… Она аккуратно положила на стол купюру в несколько лир. — Мне жаль, что я побеспокоила тебя, — она почувствовала гордость за то, что ее голос не дрожал, когда она говорила это. Лекса молча смотрела на нее. — Я пойду, — Кларк поднялась. Глаза Лексы следили за каждым ее движением. Вот сейчас нужно будет повернуться и навсегда уйти, и Кларк спросила себя, что хуже: знать, что Лекса погибла при взрыве машины в мае 1945-го или что она жива, но смотрит на нее вот так — холодно и враждебно, как на абсолютно чужого человека. — Кларк, зачем ты искала меня? — тихо спросила Лекса, и ее руки, лежащие на столе, едва заметно задрожали. — Я… — Кларк так крепко стиснула многострадальную ручку сумки, что пальцам стало больно. — Зачем ты искала меня? — повторила Лекса ещё тише, и глаза ее вспыхнули тем самым огнем, который был знаком Кларк ещё по Абруцци. **** В номере было до невозможности жарко, но Кларк уже ничего этого не понимала, потому что, едва они дошли до двери, едва она дрожащей рукой сунула ключ в замок, едва обе окунулись в душную темноту комнаты, как руки Лексы оказались на ее талии, а губы Лексы накрыли ее рот, и вздох облегчения, который издала Кларк, прозвучал так громко, что Лекса была вынуждена прекратить ее целовать и прошептать, обдавая горячим дыханием: — Тише, Кларк, ты должна быть тише. Но Кларк не хотела быть тише, она запустила пальцы в косу Лексы, расплетая ее, губы Лексы вернулись к ее рту, целуя жадно и ненасытно, путаясь в ногах, они дошли до кровати и рухнули на нее, сдирая друг с друга одежду, Лекса целовала шею Кларк, а та запрокинула голову и увидела их отражение в зеркале: две едва освещенные фонарем с улицы фигуры, темная и светлая, переплетённые ноги, бедра, спина Лексы, ее плечи, руки, блуждающие по коже, и ее запах окутал Кларк с ног до головы, одурманил, повел куда-то за собой, и Кларк уже не думала о том, что и как делает Лекса, только цеплялась за нее, отчаянно, как утопающая, царапала ее спину, оставляя следы, стонала сквозь стиснутые зубы, и в какой-то момент вскрикнула так громко, что Лекса была вынуждена зажать ей рот ладонью. Все тело Кларк словно само тянулось навстречу Лексе, она и не подозревала, что простые прикосновения могут рождать такие ощущения внутри, лишь чувствовала ласкающие ее пальцы и, открыв глаза, увидела над собой лицо, которое часто приходило к ней во сне: приоткрытые пухлые губы, растрёпанная грива волос, гладкая кожа, блестящие огромные глаза. Лекса тяжело дышала, обхватив бедрами ногу Кларк, и та чувствовала влажность на коже, горячее свидетельство желания Торп, а потом Лекса сделала какое-то движение пальцами, и Кларк пришлось стиснуть зубами ее ладонь, чтобы не закричать. Немного придя в себя, Кларк почувствовала, как Лекса легко опускается сверху, ее кожа была влажной, а сердце колотилось в груди, как сумасшедшее. Она пристроила голову на плече Кларк, а та обняла ее, прижала к себе, обвила одной ногой, стараясь стать ещё ближе, если это вообще было возможно. — Значит, для этого ты меня искала? — прошептала Лекса ей в шею спустя минуту или две, и было слышно, что она улыбается. Кларк провела обеими руками по ее мокрой спине. Она хотела ответить также шутливо, но почему-то из груди вырвались совсем другие слова. — Я искала тебя, потому что я люблю тебя, Лекса, — сказала она и, обхватив обеими руками лицо Лексы, смело потянула ее голову вверх, чтобы взглянуть в глаза. — Я люблю тебя, — повторила она ещё раз и, приподнявшись, поцеловала припухшие влажные губы. Лицо Лексы исказилось, словно от боли, брови сдвинулись, а на лбу прорезались морщины. Потом она с явной неохотой выпуталась из объятий Кларк и села на кровати, не подозревая, с каким восхищением Гриффин следит за каждым ее движением. — Любить меня трудно, Кларк, — сказала Лекса, упираясь рукой в кровать. Ее лицо освещала полоска света, падающая из окна. — Что, правда? — засмеялась Кларк, подкладывая под голову подушку. Она увидела, как Лекса скользит по ее обнажённому телу взглядом и не испытала ни малейшего смущения. Наоборот, ей хотелось, чтобы Торп смотрела на нее так, как смотрела она сейчас, часами. — Я не просто уехала из госпиталя, ничего не сказав, Кларк, — Лекса провела рукой по волосам. — Они допрашивали меня, таскали по военным пунктам, со мной разговаривали так, будто мы с тобой преступники, вспоминали мое прошлое, и я больше всего не хотела, чтобы ты оказалась там вместе со мной и пережила все это. Моя репутация… Ты же знаешь, я никогда не умела молчать. До войны… До того, как все это случилось, я была другой. Не сказать, чтобы совсем уж другой, нет, но я не была такой жестокой к другим. Она перевела дыхание и продолжила, глядя куда-то в темноту за окном. — И к себе. Прежде всего к себе. Когда я узнала о гибели сына, я никак не могла отделаться от мысли, что сама виновата в том, что случилось. Я все время об этом думала. Она провела рукой по лбу. — Я анализировала всю свою жизнь и поняла, что принимала неверные решения. Сначала училась в школе, которую выбрали мои родители, а я не смогла им помешать, потом, наоборот, против их воли захотела стать врачом, потом вышла замуж не за того человека, потом началась война, и ты не поверишь, Кларк, я думала, что и война началась потому, что когда-то я выбрала неверный путь. А затем он умер, и все потеряло смысл. Весь мир превратился в набор беспорядочных событий, в которых люди умирали, и во всем этом была виновата я. И единственное место, где было хоть что-то правильное, имеющее смысл, это была операционная. Там в моих руках оказывалась жизнь человека, и я могла его спасти, мне лишь нужно было принять правильное решение. Она немного помолчала. — И это было единственное место, где я принимала правильные решения, а в остальном… С теми же военными, которые допрашивали меня о том, что случилось с отрядом Монти, я не смогла разговаривать спокойно. Хорошо, что вмешался какой-то чин, знавший меня по Абруцци, потому что я уже собиралась послать одного из них на хрен, я ведь рассказала им все, что мы с тобой видели, а они все никак не унимались, не верили, что нам так повезло и мы просто спаслись, и когда они, наконец, отстали, я поняла, что никому никогда не будет спокойно рядом со мной. Я вообще не умею быть с кем-то, Кларк. Я все порчу, и я обязательно все испорчу, если ты останешься со мной. Она опустила глаза и долго смотрела на свои колени и лежащие на них руки, так, словно видела впервые, а потом, видимо, не дождавшись ответа, взглянула на Кларк и была поражена тем, что девушка улыбается. — А если я все равно хочу остаться с тобой и ты ничего не можешь с этим сделать? — Кларк придвинулась ближе и положила голову на ее обнаженное горячее бедро. — И я никуда тебя не отпущу, даже не надейся. Я хочу быть с тобой, вот с такой колючей, грубой, несносной, потому что именно такой ты мне нужна, такой я тебя люблю. С тобой я переживу все на свете, и я хочу ссориться с тобой, и мириться, и жить там, где хочешь жить ты, и быть частью твоей жизни. Понимаешь? Она видела, как часто вздымается грудь Лексы, как глаза ее блестят от непролитых слез, но та молчала и только смотрела. Так смотрела, что было больно. — Я искала тебя целый год, я думала, что ты умерла, а когда оказалось, что ты жива, ты попыталась оттолкнуть меня, и я все равно люблю тебя и хочу с тобой остаться. — А Беллами? — вдруг спросила Лекса, глянув в сторону, и Кларк удивлённо приподняла голову. — Что? Ты решила, что я и Беллами…? — Я видела вас в лагере в той деревушке, помнишь? — плечи Лексы напряглись, но голос звучал ровно и сухо. Кларк развернула ее к себе, обхватила руками лицо и поцеловала упрямо надутые губы. — Беллами никогда не существовал для меня иначе, как хороший друг, — сказала она, глядя в блестящие в темноте глаза Лексы. — Я целый год могла думать только о тебе. Мне кажется, с того момента, как мы познакомились в Абруцци, я думала всегда только о тебе. В ответ Лекса поцеловала ее, зарылась руками в волосы, опрокинула на подушку, накрыла собой, прижимаясь горячим телом, и Кларк, выгнувшись, обхватила ее руками. Та жажда, с которой Лекса касалась ее, говорила сама за себя, но теперь и Кларк хотела узнать, как Лекса стонет и корчится под ее руками, а потому она прервала поцелуй и решительно перевернула их, подминая Лексу под себя. — Кларк, — сладкий шепот обжёг ее губы, и Кларк откинула волосы со лба, улыбаясь. — Тише, Лекса, — проговорила она, касаясь ее губ ладонью. — Ты должна быть тише. **** Дорогой Монти! Я пишу тебе из Рима, но ты и сам догадаешься, когда увидишь адрес на конверте. Прости, что не сообщала о себе раньше, но все так закрутилось, что я никак не могла найти подходящего времени, чтобы написать обо всем по порядку. Ты, наверное, спрашиваешь себя, что я здесь делаю и почему я до сих пор в Италии. Помнишь, я сообщила тебе, что еду в Рим, чтобы узнать о судьбе Лексы Торп. Я уехала ещё в октябре, почти сразу после того, как получила твое письмо, где ты сообщал, что Лекса умерла. Так вот, Лекса жива! Оказалось, что она не погибла в той машине во время эвакуации, ее просто перевели в другой госпиталь, а ещё она сменила фамилию на девичью, теперь она Александрия Миллер, и поэтому мы не могли найти ее, хотя посылали сотни запросов и звонили во все архивы. Теперь Лекса работает в Военном госпитале и недавно ее повысили до главы отделения, а для женщины-врача это очень неплохо, особенно если учесть, как Лекса разговаривает с людьми, но кому я это рассказываю. Я же устроилась медсестрой в местную детскую больницу, я ещё плохо знаю язык, но учусь, а пока что мне доверяют только уколы и перевязки, для которых не нужно много общаться. Вообще здесь в Риме чудесно, и я решила, что останусь, потому что врачи и медсестры здесь очень нужны, гораздо больше, чем в Лондоне или в Америке. Кстати, моя мама решила, что я окончательно сошла с ума, и снова требует, чтобы я вернулась, а мой отъезд в Италию ещё больше укрепил ее в том, что я пошла в тётушку Рут, которая окончила свои дни в дурдоме. Но я определенно не собираюсь возвращаться. Знаешь, я думала, что после войны не смогу быть здесь, боялась всех этих воспоминаний, но в Риме так красиво, и война постепенно уходит в прошлое, так что я останусь здесь, и, если ты когда-нибудь будешь в Италии, то обязательно свяжись со мной, и мы увидимся. Желаю тебе счастья и здоровья и поздравляю с наступающим Рождеством. Кларк Гриффин. Декабрь, 1945 год, Рим, Италия. Кларк отложила ручку и посмотрела в окно, возле которого стоял письменный стол. Всю прошлую неделю без перерыва шли дожди, и вот неожиданно под Рождество погода наладилась, днём вышло солнце и довольно ощутимо потеплело, так что к вечеру обрадованные люди толпами повалили на улицы, расселись по скамейкам, ступеням каменных лестниц, а то и просто по парапетам, пили вино, смеялись, разговаривали, и Кларк с удовольствием подумала о том, как было бы прекрасно выйти погулять перед сном. Она сложила письмо вдвое, сунула его в конверт и принялась надписывать адрес. Сзади хлопнула входная дверь, но Кларк не обернулась. Она услышала лёгкие шаги, потом шелест снимаемого пальто, а затем кто-то остановился рядом, и на Кларк повеяло запахом медикаментов, цветов и накрахмаленной рубашки, которую она собственноручно гладила сегодняшним утром. — Кому ты пишешь? — спросила Лекса, чуть наклонившись и ставя на стол бутылку вина, и, хотя она не касалась Кларк, маленькие волоски на руках девушки встали дыбом. По голосу Лексы она поняла, что та улыбается. — Монти, — ответила Кларк и, наконец, подняла глаза, взглядывая на женщину, которую могла с полным правом назвать своей любовницей. Лекса стояла рядом, опираясь кончиками пальцев на стол, ее волосы были туго стянуты за затылке в хвост, а глаза смеялись, хотя на губах не было улыбки, и Кларк заключила, что рабочий день Лексы прошел хорошо. — Я все никак не могла ему написать, что ты жива, а я осталась в Риме. Свинство, конечно, с моей стороны. Лекса приподняла одну бровь и ничего не ответила. Кларк закончила надписывать адрес и лизнула краешек конверта, чтобы заклеить его. — Черт, марки забыла, — сказала она, снова глядя на Лексу, которая продолжала молчать и загадочно улыбаться одними глазами, словно изучая Кларк. После таких взглядов они обычно оказывались в постели, и Гриффин покачала головой, игнорируя растущее желание наплевать на прогулку и письмо и поцеловать Лексу. — Сходишь со мной на почту? — лукаво спросила она, скрещивая руки на груди. Лекса усмехнулась и покачала головой. — А сама ты не можешь? Кларк закатила глаза. — Я не знаю, как будет слово «марка» по-итальянски, ну пожалуйста, Лекса, прошу тебя… Лекса развела руками, затем присела на край стола, уперлась одной ладонью в его поверхность, а второй взяла письмо и протянула его Кларк. — Учи, Кларк, у тебя, в конце концов, есть разговорник. Ты совсем не занимаешься. — Ну, Лекса, — Кларк поднялась и подошла ближе, глядя в ее ясные зелёные глаза. За два месяца, проведенные вместе, она никак не могла насытиться тем, что Лекса теперь рядом с ней и можно беспрепятственно касаться ее, и смотреть сколько угодно, и трогать, и не встречать никакого сопротивления, и знать, что ее поцелуи делают из строгого и властного хирурга податливую и задыхающуюся от страсти женщину. — Ну, как будет «марка» по-итальянски? — Кларк потянула за одну из пуговиц на рубашке Лексы, приближая ее к себе. — Скажи… Лекса откинула голову назад и, улыбаясь, покачала головой. — Не скажу, а ты, если не выучишь язык, будешь всю жизнь втыкать иголки в детские задницы и лечить больные сопливые носы. — Ты невозможно злая женщина, знаешь? — Кларк прижалась губами к губам Лексы и была вознаграждена сладким поцелуем, который закончился тем, что Лекса обхватила ее талию руками и притянула к себе. От нее пахло больницей, и Кларк почему-то любила этот запах. По утрам, когда Лекса приходила с ночных дежурств и мылась за ширмой в небольшой жестяной ванне, Кларк спросонья протягивала руку, брала небрежно брошенную на кровать рабочую рубашку Лексы и зарывалась в нее лицом. — А как будет по-итальянски «я люблю тебя»? — прошептала Кларк, упираясь лбом в ее лоб, и почувствовала грудью, как прерывается дыхание Лексы. — Ты же знаешь, — услышала она в ответ и даже закрыла глаза от удовольствия. Да, она знала, потому что Лекса говорила ей это в те ночи, когда у нее не было дежурств, и Кларк доставляло необъяснимое наслаждение слышать эти слова именно по-итальянски. — Знаю, — она прижалась лицом к шее Лексы, обхватила ее обеими руками. — Но я хочу услышать это снова. Она чувствовала, как Лекса дрожит в ее объятиях. Та самая Александрия Торп-Миллер, которая доводила ее до исступления во время войны, мучила и злила, а потом спасла ей жизнь и подарила то, о чем можно было только мечтать, дрожала в ее объятиях, и это было самое прекрасное ощущение на свете. — Ti amo, — услышала она в ответ, а потом Лекса выпрямилась, продолжая обнимать Кларк, и повторила это, глядя ей в глаза. — Ti amo, Кларк.