Веселья ради

Всё, что ни делал Доума в своей жизни, было от скуки. Просто ему, в отличие от большинства, повезло родиться красивым, одарённым, да ещё и в богатой семье. Он был окружён всем, чего мог пожелать любой простолюдин, и поэтому чахнул от безделья, а лет с восемнадцати стал искать себе достойное поприще: не чтобы работать на благо общества, а чтобы не издохнуть от тоски. Военная карьера, точнее, нахождение в запасе, называемое служением императору, которого он знать не знал и не имел большого желания, быстро его разочаровало. Государственная служба, вернее, скрупулёзное перебирание бумажек, тем паче казалась пустой тратой времени. Жениться Доума не хотел, потому что с юности познал общество самозванок, которые засматривались на мужнины владения и родительскую казну. Так он и оказался в рядах истребителей демонов, оставив унылую гражданку, — просто потому, что ему хотелось веселиться. Сначала Доуме действительно были интересны все тонкости охотничьей профессии: дыхания, клинки, яды, коммуникация, иерархия. Да и пробиваться через обывателей на верхушку тоже было увлекательно: не терпелось увидеть лучших из лучших и самого главу организации, посмотреть, как всё это работает изнутри и принять в этом, разумеется, непосредственное участие. Оставаться пассивным, взявшись за какое-то дело, Доума уже не мог. Благодаря крепкому телосложению и недюжинной силе он быстро подобрался к остальным столпам и снова захандрил: предводитель был похож на вербовщика из местного храма, а его “дети” — стремными, доверчивыми типами. Оставалось находить отдушину в полуночных сражениях: если везло, можно было наткнуться на крупную рыбу и биться до самого рассвета, но сулило это Доуме, при всей его удачливости, очень редко и чаще всего он возвращался домой не меньше, чем через пару часов — злой, раздражённый и ворчливый, потому что так и не нашёл приличного врага. Влюбился Доума, говорят, тоже от скуки. Приспособившийся к простодушию и открытости столичных девиц, он посчитал одну из охотниц, Шинобу, крайне занимательной девушкой: она была своенравна и импульсивна, хотя скрывала это под видом доброжелательности, почти никогда не посвящала других в свои планы и старательно прятала истинные эмоции, окутывая саму себя шармом загадочности и недоступности. Оттого Доума и провоцировал её, доставал, вился хвостом, ну, то есть, нетривиально добивался — пытался вывести на чистую воду, поглядеть, как она себя с ним поведёт. Он привык видеть вокруг первых красавиц и покорных служанок, иногда — смелых и знойных иноземок, но Шинобу со своим буйным характером, спрятанным за маской благосклонности, не была похожа ни на одну из них. Понять, что же на самом деле испытывала Шинобу, было ещё труднее. Все знали: если бы она и правда не переносила Доуму на дух, то его бы рядом с ней уже не было. Младшая Кочо могла постоять за себя и уж тем более — избавиться от приставучей компании. Значит, был какой-то сдерживающий фактор, ввиду которого она ещё не отравила нерадивого поклонника. Он был наслышан об её необычном искусстве охоты на демонов, о неумении убить, но способности мучительно уничтожить, о её хрупком, миниатюрном теле, но гибком и пытливом уме. Доума любил играть по-крупному и в тайне, потому что это противоречило кодексу организации, предложил ей сразиться тет-а-тет: её дыхание насекомого против его ледяного. Шинобу отказалась, сказав, что у неё нет времени на детские игры. Если он хочет помериться силой, пусть врежет Санеми. Или, в крайнем случае, нелестно отзовётся о макияже Узуя. Ей же, в первую очередь лекарю, калечить других не пристало. — Звучит крайне самонадеянно, Шинобу-чан, — Доума оценивающе посмотрел на неё сверху-вниз, не в первый раз подшучивая над ростом. — Просто скажи, что струсила. Я, так уж и быть, приму это. Я и сам-то тебя бить не очень хочу. — Думаешь, мне обязательно доставать клинок, чтобы заставить тебя покрыться волдырями и начать задыхаться? — Кочо-младшая сложила руки за спиной и игриво хлопнула ресницами. — Можем попробовать прямо сейчас, если тебе так не терпится. И тут Доума впервые спасовал. Спасовал перед женщиной. Шинобу, как доверенному лицу, были известны медицинские показания каждого из столпов — от хронических заболеваний до наиболее вероятных аллергических реакций. Наступить Доуме на горло она могла ещё в первую их встречу, но почему-то этого не сделала. Может, потому, что против правил. Может, потому, что нравилось держать его на безопасном расстоянии и с удовольствием наблюдать за его попытками подобраться поближе. Ей тоже было весело, и Доума это увидел. Раз уже известная поговорка “лучшая защита — это нападение” не принесла желаемого результата, приходилось атаковать из тыла. Шинобу играла по-грязному, и Доума ей охотно подражал. Из уст её близких подруг он узнал, как она попала в организацию и зачем вообще продолжала быть здесь. Это не было секретом, но Доума, по несчастливой случайности, до сих пор оставался в неведении. Видимо, он действительно был последним человеком на земле, которому Кочо-младшая — он наконец понял, почему младшая — решилась бы открыться, и это не могло не злить. Они сражались на одной стороне, имели один чёртов ранг, он, в конце концов, не был худшим из людей, но всё равно оказался единственным с бельмом на глазу. Но буря негодования быстро сменилась штилем трезвого спокойствия. Доума завязал себе язык, чтобы в нужный момент вскрыть все карты, как будто они с самого начала были спрятаны у него в рукаве. Случай подвернулся скоро и оказался удобным со всех сторон: Доума убил ещё одну высшую луну, снискал похвалу на собрании (что-что, а внимание он любил) и, что самое важное, загремел в поместье бабочки. Приятнейшим из всего этого была Шинобу, которая перевязывала ему сначала рёбра, потом голову, а затем намеревалась заняться правой рукой. Если б знал, Доума ещё бы костей двадцать себе попереломал. Кочо-младшая знала своё дело и не стеснялась мужского обнажённого тела, поэтому каждое её движение было выверенным и дежурным. А Доуме хотелось если не ласки, то хотя бы укоризны: ты вот, мол, безрассудный тупица, будь в следующий раз осторожнее. Даже слов “я волнуюсь” было не надо — он бы понял всё и без них. Но Шинобу была непреклонна и щекотала нервы. Тогда-то он и решил действовать напролом. — Слушай, Шинобу-чан, — сказал он мимоходом, как будто к слову пришлось. — За какой высшей луной ты охотишься? Шинобу, стоявшая к нему спиной, как он и ожидал, застыла на месте — изумительно! Секунду спустя она отмерла и продолжила смачивать вату перекисью, снова подошла и стала прижигать мелкие царапины. — Какое тебе дело? — она сосредоточенно обрабатывала ранки, на которых свернувшаяся кровь уже успела почернеть. — Я просто подумал, — Доума всё ещё вел себя беспечно, словно всё, что он говорил, не было придумано заранее. Уже давно никто и ничто не вызывали в нём такого азарта, и он сдерживался, чтобы не звучать слишком заинтересованно. — Давай убьём твоего демона вместе? Шинобу подняла на него взгляд, и он с тупой, по её мнению, улыбкой, посмотрел на неё в ответ. Глаза были нечитаемые, холодные, пленительные. И все-таки маленький уголёк, знаменующий поражение, догорал на их дне, а Доума этим любовался. Упивался он отнюдь не интеллектуальной победой, а тем, что Шинобу медленно, но верно шла к нему навстречу. Теперь она не могла его игнорировать — уж точно не при таких обстоятельствах. Она молча принесла со стола свежий бинт, чтобы сменить старую повязку на локтевом суставе: он сделал её сам из рукава униформы, неумело и наспех, и поэтому с неприкрытым удовольствием наблюдал за тем, как она, понимавшая, как делать это аккуратно и безболезненно, перевязывает его мясистую и мускулистую руку своими крохотными ладошками. — Ну же, ответь, Шинобу-чан, — пролепетал он расстроенно. — Я это от всего сердца предлагаю, а не чтобы тебя как обычно позлить. Шинобу усмехнулась, и Доума подумал, что зашёл дальше, чем планировал. — А ещё потому, — сказал он тихо. — Что я догадываюсь, что ты хочешь сделать. Отчаянно пожертвовать собой, наверное. Как — я ещё не понял. Но это было бы так в твоём духе. Кочо-младшая неожиданно сильно стянула бинт и выбила тем самым изо рта Доумы лишнее ругательство. Не таких ухаживаний он за собой ожидал: о нежности рядом с этой тираншей оставалась только мечтать. Но он, в общем-то, не врал. Доума сам рассудил, что раз Шинобу движет месть, раз ненависть её так и не отпустила и раз уж она не смогла вернуться к привычной жизни, значит, ей было наплевать, что будет стоять на кону. Руки ли, ноги ли, жизнь ли. У неё не было причин и желания волочиться обратно в женскую бытовуху, и поэтому он бы не удивился, узнав, что цель всей её жизни — любой ценой совершить культ мщения. То, что он попал в яблочко, было просто удачей. Только вот Доума никак не хотел, чтобы Шинобу умирала и оставляла его одного и опять — в состоянии сплина. Единственная его радость и утешение бабочкой летела на огонь, и он намеревался спрятать её в своих ладонях, хоть и знал, что может обжечься. — Я хочу помочь, — сказал он. — Хочу быть тебе полезным, раз уж ты отказываешься стать моим врагом. — Может, твоё место не там и не здесь? — совершенно спокойно ответила она. — Я очень не люблю, когда люди кидаются из крайности в крайность. И уж точно не могу оценить их попыток засунуть свой нос в чужое дело. — А где же я тогда должен быть? — резонно вопросил Доума. — Серединка на половинке? — Попробуй... — Шинобу смачно налепила пластырь на изуродованную щёку. — Стать моим приятелем, затем другом, а там, глядишь, и до кого повыше дорастёшь. Пока ты собираешь сплетни, ты можешь надеяться только на статус отребья. Доума недовольно надул губы. — Зачем так грубо? — Чтобы ты не заскучал, — улыбнулась, наклоняясь Шинобу, чтобы они были на одном уровне. — Ну и чтобы у тебя была добротная мотивация. Поспорить было трудно: на следующий день Доума, старавшийся всегда держаться одиночкой, неожиданно внимательно, едва ли не конспектируя, выслушивал советы Мицури Канроджи о том, как стать хорошим другом, понравиться девушке и сделать удачный комплимент, успевая при этом учитывать все замечания, вносимые остальными столпами. Собрание получилось очень необычным, может быть, впервые за всю историю существования организации таким идиотским. Зато так было гораздо лучше, чем просиживать задницу на беспечной гражданке.