Платина и изумруды

«Этот февраль кончился вроде бы, И скоро грядет вечная оттепель, А что, если он даже не ждет тебя? Ну, что если он просто не ждет тебя?» © Немного Нервно — Метель

      Зеркало стояло посреди леса и насмехалось над чужими мечтами. Какое ему было дело до чьих-то желаний? Оно сверкало гранями в лучах закатного солнца и едва ли оправдывало свою вторую личину. Его считали Аркой Смерти, порталом в иные миры, но оно было всего-лишь отражением. Отражением чужого несбывшегося прошлого.       Погода выдалась как по заказу, впрочем, чего еще ожидать от этого безумного мира, куда ее однажды занесли чьи-то жестокие шутки и всё то же Зеркало. Да, за столько вязких и черных как смола лет, королева, конечно же, поняла, что Арка однажды спасла ей жизнь, но легче от этого не становилось.       Ветер завывал всё неистовей, ветви деревьев, сгибавшиеся под тяжестью налипшего снега, скрипели, жалуясь на непогоду неизвестно кому, колючая крупа била в глаза, застилая путь, но Реджина непреклонно стояла у чертова Зеркала, всматриваясь в его непроницаемую глубину. Когда-то давно Сириус обозвал Еиналеж Зеркалом Проклятых, и как никогда раньше, Реджина была с ним согласна.       Этот мир не оставил ей надежд, но она упрямо продолжала бороться за одной ей видимый лучик света. Позади остались Стая и дети, брошенный на произвол Рока Род Блэк с его непутевой Избранницей, так и не ставшей Леди Древнейшего и Благороднейшего, позади остались друзья и та жизнь, которую, казалось, Реджина вовсе не знала, но упрямо продолжала призывать. Как дети верят, что сказка обязательно закончится хорошо, а вечером на небе обязательно вспыхнут звезды.       Вот и теперь, судорожно цепляясь за выдуманный шанс на счастье, Реджина соединила вместе многие миры, но того, единственного, отнявшего у нее Стаю и Сириуса, так и не нашла. Где-то он был, верно, за границами иных реальностей, куда ей, черносердечной Злой Королеве, быть которой она никогда не просила, путь был заказан.       Снег белым саваном покрывал всё вокруг, мороз крепчал, закатное солнце разбрасывало багровые блики, казавшиеся нелепым Гриффиндорским знаменем, угодившим в эту сказку по ошибке, а Реджина словно примерзла у Зеркала, не ощущая ни холода, ни ветра, ни поднимающегося из глубин сердца отчаяния: «Всё кончено. Он не вернется». Билась в мозгу одна лишь лихорадочная мысль: «Блэки не сдаются». А она сама почти что Блэк, Ронетта Реджинальда Миллс, да и Сириус тоже…       Реджина смахнула слезы и подставила лицо ледяным порывам беснующегося ветра.

***

      Не только Королеве было о ком скорбеть в эту ноябрьскую ночь, добавившую безумства в их и без того не слишком рациональный мир. Эмма Свон давным-давно уже успела смириться с тем, что окончательно свихнулась и теперь пребывает в удивительнейшем мире собственной шизофрении, которая и показывает ей странные картинки из чужой жизни. Циникам проще живется, легче и безопаснее для собственных нервов. Так она всегда полагала, запретив себя привязываться к людям. Но это было давно, в той жизни, где были нормальные людские проблемы, долги и налоги, простуды и утерянные ключи от машины, неудачные свидания и глупые мечты детдомовской девчонки. И не было рядом с ней ни единорогов с драконами, ни Темного со Злой Королевой, ни Снежки с Прекрасным Принцем, ни Веселого Роджера с Капитаном Крюком…       Эмме очень хотелось бы поверить, что все сказки всегда заканчиваются хорошо, однако, как гласила горькая правда — порой даже герои не заслуживают своего пресловутого «Долго и счастливо». Хотелось бы бравому шерифу Сторибрука и отважной Спасительнице неизвестно кого неизвестно еще от какой напасти ответить себе, на кой черт она стоит в эту жуткую метель посреди кладбища? Хотелось бы, но Эмма и так знала свой невысказанный вопрос. Как же так получилось, что Киллиан… Нет, все-таки, Крюк, проживший триста лет и не единожды водивший за нос Костлявую Госпожу, не сумел вырваться из объятий Преисподней на этот раз.       С его смерти прошел год. Двенадцать месяцев, наполненных серым маревом раскаяния, холодом проигрыша и всегда острой болью потери. Эмма не верила в эти дурацкие сказки об Истинной Любви, предпочитая оставлять надежду своим излишне оптимистичным родителям, но бутылка коньяка, разделенная с Реджиной, ни раз и не два спасала двух женщин, скорбевших каждая о своем. Кто бы мог подумать, что именно потери однажды сведут их вместе и сумеют примирить с прошлым!       А еще, Реджина рассказывала порой совсем уж безумные истории об иных мирах, переплетении реальностей, Арке Смерти, Сириусе Блэке и Гарри Поттере, хорошо известном Эмме по детским книжкам, которыми зачитывался Генри. Порой Эмме казалось, что Королева рехнулась окончательно, перепутав реальность с бредом и уверовав в собственные галлюцинации, и хотелось брать ее в охапку, тащить в Бостон или Нью-Йорк и показывать команде добродушных докторов со слишком понимающей улыбкой, но потом она вспоминала, что сама оплакивает Капитана Крюка и… становилось легче.       Нет, боль так никуда и не делась, лишь дорога, стлавшаяся в туманное будущее, на мгновение становилась чуть видимее и тверже. Кто знает, что там было в прошлом Злой Королевы? Может, и вправду, существовал где-то древний Хогвартс, храбрые Гриффиндорцы и изумрудные знамена Слизерина.       Эмма невидяще смотрела на серую надгробную плиту, под которой не было даже тела, а в деревьях позади нее, кутаясь с широкую черную мантию, совсем не по нынешней адской погоде, маячила высокая мужская фигура. Фигура того, кто давным-давно уже ни на что не надеялся.

      Когда путались мысли, когда по щекам стекала кровь с самыми сокровенными воспоминаниями, и зверски болела разорванная шея, он и не надеялся выжить. Билось на обрывках сознания что-то муторное и тоскливое, что-то о том, что всё кончено, что глупый мальчишка с лицом его верного врага и испуганным взглядом зеленых материнских глаз, скорее всего, не поймет ничего из предназначенных ему воспоминаний, и что безумный план Величайшего из Великих оказался пустышкой, ярким фантиком, гнилой конфетой, завернутой в блестящую обертку. И всё можно было бы повернуть иначе, окажись Снейп не столь поспешен в своих решениях и не столь упрям во всепоглощающей ненависти, сама причина которой давным-давно уже обратилась в прах.       С каждой каплей крови его покидала жизнь, но он был упрям, потому — продолжал бороться. В висках билась мысль, неистовое желание переиграть. Ехидный внутренний голос, который даже дыханием смерти не заглушить, твердил о том, насколько его хозяин оказался глуп и беспечен, не озаботившись даже противоядием и не подумав о путях отступления.       Можно, конечно, попробовать собраться с силами и аппарировать отсюда куда-нибудь под крыльцо маггловской лечебницы, вот только остановить бы эту кровь и вытолкать вон несносного мальчишку. У него Великая Битва, Высшая Цель, Всеобщее Благо! Черт бы побрал Дамблдора с его кретинскими идеями! Да и самого Снейпа с его безумным желанием следовать неизвестно кем навязанному чувству долга и собственным проклятым принципам, тоже.       Думалось…о чем-то. А на него смотрели пронзающие остатки души, если таковая вообще имелось у Пожирателя, изумрудные глаза.       Затем его мир сузился до одной лишь яркой точки, неизвестно откуда налетели тучи, и очнулся он уже в лесу, живой и невредимый, без единой царапины, в самом сердце снегопада. Странно, но за пределами Визжащей Хижины, кажется, был май. И Великая Битва. И желание всё исправить.       «Твое дурацкое упрямство и непомерные амбиции, Северус, однажды точно сведут тебя в могилу. И даже чудо здесь не поможет», — сердито пробормотал себе под нос Снейп и осторожно оглянулся по сторонам, затаившись между елок.       Погода стояла отвратительная, но все же была лучше пыльного пола Хижины, перепуганного Поттера и змеиного яда, сочившегося из клыков Нагини, потому Снейп решил брать, что дают, и выглянул из-за ствола. Пальцы сомкнулись вокруг палочки, скользнувшей в ладонь как послушный уж, и Северус поморщился от пришедшего на ум нелепого сравнения, однако, надо быть начеку.       Взмах, шаг назад и вокруг него уже простирается невидимый щит. Магия отозвалась странно, словно бы сама природа пробовала его на прочность, решая, стоит или нет слушать чужака. В том, что Снейп был здесь чужим, не было сомнений. Как минимум тот факт, что все здесь пропитано неизвестным волшебством, мир искрится силой — бери, только сумей унести, да еще и эта дикая метель, явно магического происхождения, подтверждал догадки Зельевара.       Итак, он сумел остаться в живых, но куда двигаться дальше? А там Битва… Фестралы бы разодрали этого мальчишку и Директора вместе с ним! Снейп сжал в кулаке палочку и сделал первый шаг.       Блондинка в красной кожаной куртке, явно не озаботившаяся проверкой прогноза погоды, стояла у серой надгробной плиты и что-то бормотала себе под нос. Снегопад огибал ее по кривой дуге, но она этих манипуляций даже не замечала, целиком отдавшись власти скорби и собственному стыду. О да, Снейпу слишком хорошо была знакома обжигающая боль раскаяния, отравляющая дни, ночи и само подобие его жалкого существования! Казалось, минута-другая, и всё можно было бы исправить, не струсь он когда-то в последний момент, но потом зашоренная жизнь поднимала больную голову и, горько засмеявшись, напоминала ему, что не всё было так просто, как хотелось думать его тщательно взлелеянному чувству вины!       Вот и блондинке было не было дела ни до чего, кроме собственных мук совести, карающих ее исковерканным настоящим. Ее волосы как змеи полоскались на ветру, а Снейпу хотелось дать по голове голосу разума, постоянно подбрасывающему дурацкие и неуместные сравнения. Кожаная куртка мало помогала при такой метели, но в руках женщина теребила фляжку, а возведенный ею купол, кажется, не пропускал ветер. По-хорошему, и Снейп это понимал, не стоило ему здесь задерживаться, надо убираться с кладбища, разыскать местных, осторожно разведать обстановку и выяснить, куда же его, все-таки, занесло, но он продолжал таиться среди деревьев и всматриваться в печальную картину.       Разве не сам он, тайком обойдя запреты Директора, из года в год просачивался в Хэллоуинскую ночь во тьму Годриковой Впадины и точно так же подолгу стоял у постамента Высшему Добру и проклятой жертвенности, возведенной Дамблдором в ранг всепобеждающей силы?       Разве не сам он искал какие-то ответы, когда время задавать вопросы давно истекло? И вел беседы с самим собой, потому что любому другому едва ли пришло бы в голову искать в угрюмой физиономии Зельевара признаки приятного собеседника?       А ему порой хотелось выть от одиночества, пойти, что ли, разыскать Люпина и скоротать с ним полнолуние? Да только оборотень сначала выпустит по Снейпу весь свой арсенал Непростительных, и только потом спросит: «Почему?».       Скверная у него была роль. И раскаяние в той роли помогало мало. А еще, каждый новый день он вновь и вновь сталкивался с осуждающе-презрительным взглядом изумрудных глаз, и что-то подсказывало ему, что рискни он вмешаться в прошлое, всё равно бы ничего не удалось исправить. И не потому что он бы сплоховал, а потому, что так было нужно, и придумал эту истину не Директор и не Судьба.       Но Северус Снейп в судьбу не верил. Потому и торчал здесь уже почти час, как приклеенный. А женщина стояла у надгробья.       Казалось, она давно и уверенно чувствует его присутствие, но либо ей все равно, либо она не ощущает угрозы. Да и что он мог ей сказать? «Не знаете, какого черта здесь творится? У меня там, вообще-то, Битва и май, не то что здесь». Даже умереть нормально не дают! Снейп прожевал кривую ухмылку и напустил на себя еще слой согревающих чар.       Блондинка пожала плечами, осторожно опустила на землю фляжку, пробежала пальцами по надписи на плите, выпрямилась и развернулась уходить. Или аппарировать. Снейп пока не понял. Сложно было соображать в миг, когда его душу, ну или то, что успешно выполняло ее роль, пронзили изумрудные глаза, в которых плескалась боль раскаяния и пустота. Пустота, так хорошо знакомая Снейпу.       Что ж, в новом мире, определенно, будет много интересного.