The light within darkness (сборник)

Бену душно. Двери церкви всегда открыты для всех желающих её посетить. Так было испокон веков, так будет и всегда. Но её взгляд говорит о том, что лучше бы она сюда не приходила от слова совсем. Её милое личико отражается в свете пламени свечи, у которой стоит, и она неожиданно громко чавкает жвачкой, надувая шарик, лопнувший тут же и создавший шум, всколыхнув стаю старушек, которые неодобрительно зашушукались, поглядывая на неё. Ей плевать. На всех: на бабулек, на других, на иконы, на церковь в общем. Неверующих Бен научился определять с одного только взгляда на них. Поэтому сейчас он абсолютно точно уверен, что эта девушка пришла сюда не за знаком Господа, или советом святого отца, коим он и является с недавних пор. Бен продолжает наблюдать за девчонкой в рванных джинсах, топике, открывающем полоску кожи живота, рубашке в клеточку и поношенных кедах в акриловой краске (или это гуашь, но какая, собственно, разница?). Она небрежно подталкивает лямку маленького рюкзачка обратно на правое плечо и морщит веснушчатый носик, разглядывая белые потолки церкви с изображениями Бога и окружающих его ангелов. Бену кажется оскорбительным то, что она уже с открытым пренебрежением рассматривает кафедру, на которой вскоре он выступит с речью, и других людей, чуть ли не поклоняющихся, когда замечают его, стоящего за ширмой. Только она не замечает его. Единственное, что она делает, как и остальные люди, — садится на скамью, послушно сложив руки на коленях, предплечьями удерживая свой рюкзак, который сняла с плеча. Бабульки недружелюбно смотрят ей в прямую как палка спину, а она в ответ только громко лопает надувший шарик, чавкая и собирая остатки от него себе в рот. — Пора, отец Соло, — говорит подошедшая к нему Эмилин Холдо, поглядывая на кафедру тусклым взором. — И, прошу вас, не обращайте внимание на Рей Нииму в первом ряду. Она каждый год приходит смотреть на новеньких служащих церкви, пренебрегая общим уставом. Значит, Рей Ниима. Она будто чувствует, что её обсуждают и лениво поворачивает головой в их сторону, презрительно глядя на Эмилин Холдо, пока не замечает его, в чёрной сутане и с крестиком на груди. Она вмиг веселеет, перестаёт жевать дрянь во рту и томно облизывает губы, прикусывая нижнюю весьма соблазнительно. Насколько это возможно в такой не слишком соблазнительной одежде (но никто и не вспомнит о коротком топе, верно?). Его демоны начинают выть. Громко, протяжно, надрывно, так, что Бен на секунду прикрывает глаза в тщетной попытке их заглушить, но терпит поражение, как только открывает глаза и натыкается взглядом на понимающе ухмыляющуюся Рей Нииму. — Отец Соло, — настойчиво произносит Холдо, поправляя тёмный платок на голове, скрывающий её греховно сиреневые волосы. Бен, выдыхая, направляется к кафедре, ощущая прожигающий его кожу взгляд девчонки. И не то чтобы он против.

***

Он больше не может. Рей Ниима — его падение во мрак, эдемская змея, нашептывающая вкусить запретный плод отравленного грехом яблока, его личная эриния, которая сведёт его с ума, если хоть ещё раз чавкнет жвачкой. Или оближет губы. Или и то, и другое вместе. Бен, насколько это в его силах, держит осанку прямой, смотрит вдаль на распятие, иногда делает паузы, но лишь для того, чтобы смочить подсушенное горло и продолжить. Он начинает входить в себя, не замечая искренне восхищенных глаз на себе, говорить всё более резко, отрывисто, качая головой и поправляя кистью руки упавшие волосы с лица. И только тогда, наклонившись на всю кафедру, он видит это. Её пылающий, взгорающий, воспламеняющийся взгляд каре-зелёных омутов, что затягивают его в её огромный костёр с летящей по ветру золой. Демоны просятся на свободу. Рвут и мечут в поисках ключа от запертого замка, трепеща всем своим нутром от скорого долгожданного освобождения, от которого испытают чистую эйфорию, сгорая в пламени костра по имени Рей Ниима. Он не должен этого допустить, он — святой отец католической церкви, служитель Бога и помощник грешных людей, которые хотят вновь встать на путь истинный. Он этого не допустит. Нет. Никогда. Его стакан опустошается очень быстро, поэтому Холдо смеет просить Бена о такой малости, как наполнить его, отрывая от проповеди. Из-за чего все находящиеся в тишайшей церкви слышат заливистый хохот и упираются негодующим взглядом в Рей Нииму, цепляющейся за скамью пятерней, дабы не упасть с неё от наклона тела. Сразу же чрезмерно верующие начинают свою шарманку по поводу атеистки в католической церкви, но Бен прерывает их одним плавным взмахом руки. — Церковь приветствует всех и никого не обделяет своим покровительством. Все замолкают, в том числе и девчонка, поэтому, кивнув Холдо, он возобновляет прерванную речь и ждёт свою драгоценную и избавляющую его от жажды воду. Бену с трудом удается связать два слова, выговорить их, сглатывая и цепляясь пальцами за кафедру, поджидая, когда достопочтенная Холдо приподнесет ему стакан воды, дабы освежить уже довольно суховатое горло. И всё из-за неё — Рей Ниимы, так проникновенно смотрящей на него, слегка приоткрыв розовые губки. И как тут не возбудишься? Нет, нет-нет-нет. Таких мыслей не должно быть в его голове, он — святой отец, нет-нет-нет, ни в коем случае. Он — служитель Господа, выполняющий определённые правила и делающий жизнь людей, совершивших грехи, не устояв перед змеем-искусителем, нашептывающим прямо в ухо, лёгкой и простой, когда они причастятся и запрут своих демонов в железной клетке. Мирским утехам и соблазнам он не подвластен. Его стены крепки, как скалы, а душа — чиста, как белое полотно, и перед собой, и перед Господом Богом. Холдо аккуратно ставит стакан полный холодной воды перед ним, и он в благодарность кивает, краем уха уловив веселый смешок, за который Рей Ниима получает шипения верующих старушек, отдалённо говоривших: «Ишь какая невоспитанная девка». Бен теперь не обращает ни на кого внимания, сосредотачиваясь на своей затянувшейся речи. Она в конце концов заканчивается, и люди сразу начинают хлопать в ладоши, восторженно крича, какой же замечательный и ответственный появился у них в городе святой отец, и подскакивая со своих мест, стараясь выразить признание отцу Соло лично, толкаясь и пиная друг друга, лишь бы первым добраться до него. Рей Ниима так и остаётся сидеть, разглядывая потолок громкой церкви и надувая лопающиеся шарики, держа свой рюкзачок за лямку. Её ухмылка режет без ножа, а костёр делится своими дровами, чтобы разжечь его потухший огонёк. Она уходит, перешагивая через неудобную скамью, и издаёт самый громкий чпок жвачкой, отвлекая толпу от святого отца, давая ему время сбежать от горожан хотя бы за ширму. — А где отец Соло?

***

Прошло ровно двадцать четыре часа с тех пор, как он увидел Рей Нииму в стенах священной церкви в скандальной для неё одежде и наглым образом прервавшей целых два раза его речь — Холдо не счёт, она просто задала логичный вопрос. Эти часы прошли гладко и по маслу — горожане приходили отпустить грехи, поставить свечки за здоровье живущих и покой для усопших, помолиться и, естественно, посмотреть на нового святого отца. Это не стало проблемой, учитывая то, что большинство живущих тут людей были на проповеди в воскресенье, а остальные — почти все подростки, не интересующиеся религией и церковью. Потому понедельник был назначен для евхаристии*, а вторник — для отпущения грехов. Бен не думает, что будут какие-то осложнения, поэтому осторожно проходит в залу, чуть ли не спотыкаясь от увиденного. Рей Ниима, одетая в белое платье до чашечек коленей, сияет утренней звездой, стоя в очереди, состоящей из тех, кто собирается причаститься. Только вот волосы её распущены и без платка, что нарушает устои церкви. Бен подходит ближе к толпе и подзывает горожан к себе, беря в руку кусочки хлеба и подавая их и наполненные чаши с вином желающим причаститься. Соединить свою земную душу с душой Господа. Когда же доходит очередь до Рей Ниимы, невинно хлопающей ресницами — ненакрашенными, как подмечает Бен, беря со столика кусочек хлеба, она осторожно встаёт на колени и послушно откусывает по частям пресный хлеб, то поднимая голову, то опуская. А со стороны это выглядит... так непристойно и греховно, что он поначалу не замечает, что его палец покусывают вместо положенного куска пресного хлеба. И он упускает тот момент, когда девчонка, полуприкрыв свои притягательные глазки, начинает медленно и чувственно посасывать тот же палец, прикрывшись каскадом волос, чтобы другие не увидели того, что она вытворяла своим юрким язычком... Хотя, он уверен, что могла бы и больше... Нет! Бен вытаскивает свой палец из её рта, наблюдая, как с него стекает ее маленькая дорожка слюны. Также он заметил, что она слишком внимательно и завороженно смотрит на его руку, которой он подаёт ей чашу с вином. От этого ему становится не по себе. А ещё тесно в определённом месте, но кого это сейчас волнует? Рей Ниима выпивает из его рук, как послушная хорошая девочка, всё, до последней капли, и Бен в меру своей испорченности думает о других каплях. Она встаёт, опираясь на его предложенную ладонь, и раскованно улыбается, специально — боже, специально! — не слизывая капли, текущие по её подбородку, будто кровь выпила, и дальше по шее, а там скрывшиеся в декольте, испачкав бурыми разводами девственно белую ткань. Его член напряжен до самой полной готовности, какая у него только была в этой жизни. — Во имя Отца, Сына и Святого Духа, — с хрипотцой говорит отец Соло и внимательно наблюдает за её языком, проходящим по губам, вкушая послевкусие от терпкого вина. И она... крестится. Атеистка крестится и повторяет вслед за ним его фразу, хлопая ресницами. — Возмутительно! — кричит женщина в тёмном наряде. — Она — атеистка, до мозга костей! Это богохульство! Рей Ниима равнодушно скользит по ней глазами, задерживаясь на дорогих украшениях и тёмном платке. Потом, невинно улыбнувшись, говорит, приближаясь к отцу Соло: — Я, конечно, не могу процитировать ни Библию, ни Псалму, ни что-либо другое, но, клянусь, где-то слышала, что добрую душу подчёркивают добрые поступки, а не многочисленные драгоценности. И лучше искать что-то в простоте, чем в дорогом. Товар может быть порченным, бракованным. — Ах!.. — Да как она посмела!.. — Бедная миссис Нетал... — И судя по вашему сегодняшнему наряду, — продолжает она. — Вы сектантка. — Святой отец, что же вы стоите? Выгоните её из священной обители! Рей Ниима улыбается, чуть шире, чем до этого, и незаметно для всех трогает его за восставшее естество, неподвластное разуму. — Причастие окончено, — ровно говорит Бен и уходит, развевая своим подолом сутаны. Хлопок уже знакомой жвачки он слышит, когда заворачивает за угол.

***

Сегодня вторник. И совсем неудивительно, что первый, точнее первая, кто пришёл к нему за отпущением грехов, — это Рей Ниима. Ночью он сотворил невероятную глупость, за которую корит себя и сейчас, разглядывая её тонкие ноги и плавную линии губ через решётку. Он... удовлетворил себя, думая о ней. Это неправильно, ужасно, ведь кроме имени он ничего о ней не знает, и они вообще незнакомы, да и с чего бы вдруг ей хотеть его? Но не в этом же дело, конечно, а в том, что он... — Святой отец, я согрешила, — слышит он её хриплый голос, срывающийся в смех. Хлоп. Жвачка, конечно же. — Что вы сделали, дитя моё? Это утверждение кажется нелепым, учитывая их небольшую — наверняка — разницу в возрасте, а также некорректным с его точки зрения. — Как и все другие. — Она блаженно прикрывает глаза и тихо стонет. — Похоть. Удовольствие. Экстаз. Орг... — Я понял вас, — поспешно прерывает её Бен, боясь услышать продолжение. — Что же вас сподвигло на этот грешный путь? Она смиренно смотрит на него через решётку и, облизнув губы, проговаривает, не отрывая от него взора её притягивающих каре-зелёных омутов: — Я думала о невозможном, святой отец. О страсти, — её рука проходится по голой ноге. — О блаженстве, что испытала бы с этим человеком, — переходит на грудь и ласкает, отчего с губ слетает тихий вздох. — О его руках на моих бёдрах, — выкручивает сосок, который проглядывает из-под небесно-голубого платья. — О его члене в моей... — Это грех! — выкрикивает он, не выдерживая эту пытку. Демоны уже вовсю ломились, пытаясь сломать замок собственными силами, без потерянного ключа. — Но вы жаждете согрешить, — парирует Рей, протягивая свою другую руку под платье, и сразу стонет, запрокидывая голову, удараясь о стену позади. — И я тоже. Не сопротивляйтесь. Он рычит, вцепившись в свои локоны, и слушает греховную мелодию её наслаждения. Боже, как это прекрасно... Но он — святой отец, посланец божий для отчаявшихся людей... Её стон оглушает обоих. Бен вскакивает со своего места, не в силах больше терпеть, ведь его трусы запросто могут разорваться от такого давления, а позволить ей кончить от её же пальцев — кощунство! Это должен быть его член. Это он должен подарить ей наивысшее наслаждение! Поэтому он запирает дверь, вгоняя их в полумрак. О Господи, ему не верится. Неужели сейчас всё случится? Он мучился три бесконечно тянущихся дня и заслужил свою награду. Эта «награда» открывает устало глаза, взмахивая ресницами, и поднимает руки, зная, что он сделает — возьмёт на руки и сядет с ней верхом на её место. Так он и поступает. А крик, случайно сорвавшийся с её губ, больше похож на вопль раненого зверька — он идеально задел её клитор через многослойную одежду. — О боже, — тянет она, и Бен вновь думает, что это слишком греховно и всё это попахивает богохульством, как выразилась вчера миссис Нетал. — Не бойтесь, святой отец, я тоже это чувствую, — и стонет так сладко и страстно, что Бен не может не толкнуться навстречу бёдрами к её. Одежда резко становится слишком удушающей, а сутана до невозможности горячей, поэтому Бен, повинуясь первобытным инстинктам, снимает лямки платья Рей, показывая золотую кожу с прекрасными веснушками повсюду. Платье само по себе оказывается у талии, а Бен не церемонится и накрывает своими пухлыми губами её твёрдый сосок, облизывая и всасывая, отчего Рей издаёт умопомрачительные звуки, зарывась в его мягкие волосы двумя руками и притягивая голову ближе, хотя уже просто ближе некуда. Рей трется о его бедра своими, создавая восхительное трение, двигаясь жёстко и явно намекая, что пора бы уже и ему раздеться. Но Бен не может оторваться от её великолепной груди, поэтому только спускает с колен Рей, превращая платье в бесформенную кучу на полу, и, всё так же посасывая коричневый сосок, расстегивает свою сутану, вытаскивая руки из рукавов, обнажившись. — Вы в хорошей форме, святой отец, — она облизывает свои губы и вновь садится на его колени, требовательно хватая каменный член через бельё, начиная кружить пальцами вокруг головки. На сие действие Бен отзывается придушенным хрипом и кладёт ладони на её голую задницу. Видимо, она слишком хорошо подготовилась, не надев лифчик и трусики, будто зная, что сегодня произойдёт. Вероломная дьяволица. Рей постепенно наращивает темп, но, как только он начинает чувствовать сладкие предоргазменные судороги, замедляется, не позволяя ему кончить. В ответ Бен скользит пальцем по влажным мягким складкам половых губ, потихоньку вставляя его внутрь, из-за чего Рей запрокидывает голову и гортанно стонет, прикрыв глаза, вероятно, в прекрасной агонии, которую он дарит ей, вставляя второй палец. Но тут Бен неожиданно слышит шаги и разговоры монахинь, проходящих мимо, поэтому, не останавливаясь, прикрывает своей большой ладонью её маленький, но дерзкий рот. Шёпот всё приближается, и Бен решается: сдвинув трусы и освободив давно стоящий член, он пристраивается к её входу и резко входит. О боже, это же чистое блаженство! Таких острых и приятных чувств он не испытывал ещё ни с кем и готов поклясться, что она тоже. Бен на секунду останавливается, чтобы сие мгновение не кончить и чтобы дать времени монахиням пройти дальше, ибо они услышат то, что совсем не должны. Рей хнычет ему в ладонь, пытаясь самостоятельно насадиться на него, но получает только немного болезненный шлепок по заднице, поэтому ждёт и, когда он убирает огромную ладонь с её лица, убирая прядку волос ей за ухо нежным жестом, и начинает двигаться резкими толчками, тонко и тихо кричит. Бен знает, что не сильно хорош в сексе, но уже порядком начинает сомневаться в собственном суждении, наблюдая как Рей еле сдерживается, чтобы не начать выть и кусаться, чтобы облегчить свой жар, сжигающий её сладострастным пламенем. Костёр разгорается так, что теперь спалит всё дотла. Рей начинает скулить, и поначалу Бена это заводит так, что он поднимается с ней на руках и врезается в стену, заставив её приглушенно застонать — спина-то её испытала дискомфорт, но Бен исправляет это, начиная двигаться резче, короче, так, как нужно ей. Толчок за толчком, толчок за толчком. Их волосы взмокают от пота, а дыхания переплетаюся в единое, что теперь и не различить, руки сплетаются, следуя какому-то неведомому зову, а лбы стукаются, соединяя губы в страстном поцелуе. Как же хорошо! Бен видит, что скоро её накроет. Совсем скоро. Поэтому, держа одну руку на её бедре, а другой опираясь на стену, он задаёт карательный темп, совершенно беспощадный, отчего Рей захлебывается не то стоном, не то криком, и сильнее сжимает его голову, вплетая пальцы с металлическими кольцами, которые он почему-то только сейчас замечает, в его мокрые волосы, притягивая его к себе и шумно дыша ему в макушку. Бен чувствует её оргазм, такой сильный, что ему больно от того, как она сжалась вокруг него, словно капкан, словно не хочет выпускать. Они будто слились воедино, впиваясь ногтями друг в друга, царапая друг друга, вжимаясь друг в друга. Рей обессиленно повисает на нем, опустив голову на плечо, дыша прямо в сонную артерию, наполняя это место несравненным теплом. Бен сам еле-еле держится на ногах, поэтому с Рей на руках присаживается на стул, тяжело простонав оттого что член становится слишком чувствительным, а стенки влагалища его не отпускают, причиняя дискомфорт. Но жаловаться он не собирается. Не после такого. — Святой Отец, — шепчет хрипло Рей Ниима, сверкая своими яркими глазами, будто благочестивая монашка. — Вы же отпустите мне все совершённые грехи, не так ли? Бен ухмыляется, принимая правила игры и подкидывая дрова к своему потухшему костру. Огонёк он позаимствует у Рей, так соблазнительно крутящей бёдрами. — Да простит нас Создатель, — кивает Бен. — Я помогу вам, мисс Ниима, очиститься. И в доказательство подаётся бёдрами ей навстречу.