Прощальных белых поцелуев...

      Лютик смотрел на весеннее, голубое небо, зеленоватые почки растений и не знал, плакал ли он. Просто теребил струны гитары и чувствовал, как слезы бегут по лицу как ручейки растаявшего снега, всю зиму копившегося внутри. Ему уже не было страшно.       Страшно было в сентябре, когда Геральт только ушёл. Первый месяц, может, два. Когда Лютик сидел у открытого окна и смотрел на улицу, ожидая, что в любой момент с улицы во дворик въедет мотоцикл, к которому надо будет бежать на всех парах, надеясь услышать рык мотора и стон раненого, но живого Геральта. Он держал укомплектованную аптечку на самом виду, чтобы оказать любимому первую помощь.       Быть убийцей всяких тварей, заполняющих континент, опасно и трудно. Но намного труднее ждать Ведьмака в огромной, но такой пустой квартире на последнем этаже здания. Соседей не было, цена на жилье в Цинтре кусалась ядовитыми клыками, но начинающий набирать популярность исполнитель и наёмник могли позволить себе такое супружеское жилье. И теперь Лютик жалел об этом. Хоть один сосед, одно столкновение в коридоре с живым человеком, которому не совсем плевать… Он не так много просил.       Сентябрь, октябрь, даже ноябрь кончились. Листья кленов, растущих под окнами, меняли окрас и осыпáлись (о чём Лютик написал четыре песни), дворники исправно их убирали, а ветер сдувал дворников прочь. Но пришёл декабрь и календарь показал, что с момента ухода его мужа прошли три месяца. Геральт никогда не был вдали от него так долго.       «Ты же меня не оставишь?» шепнул брюнет в белом костюме своему длинноволосому жениху.       «Даже если когда-нибудь оставлю, будь уверен в том, что я вернусь, Юли. Как бумеранг.» так же шёпотом ответил тот, надевая ему кольцо.       Лютик бился в истерике, носясь по квартире и шепча себе: «Вернётся. Придёт, придёт, придёт!» Окно пришлось закрыть, ведь ледяной зимний ветер задувал в квартиру снежинки. Лютик устал смотреть в небо и его взгляд упирался в черный, мокрый от снега асфальт. Иногда он представлял, каково это — падать вниз с пятнадцатого этажа. Это похоже на полёт? Может, столкновения с землей и не случится, может, он не останется лежать кучей переломанных костей в окровавленном снегу.       Январь. Холодное утро. Холодный душ. Холодный снег. Он вышел на улицу за продуктами и свалился прямо в сугроб. Сил выбираться не было. Лютик ненавидел себя за это, но тогда в его голове в первый раз промелькнула мысль: «Что если Геральт мёртв?» Ответом стало «Тогда мне лучше вообще не вылезать из этого сугроба». Снег облепил его со всех сторон и не отпускал, засасывая его под землю. Ну и пусть…       «Обещай мне, что не перестанешь верить, Юлиан. Что будешь верить в то, что я всегда вернусь. Как бумеранг, помнишь?» голос Геральта, слова которые он произнёс уходя на миссию в самый первый раз после свадьбы, звучали набатом в воспаленной голове Лютика. Тогда он встал. Быстро вернулся домой, принял горячий душ и надел на себя огромный свитер Геральта чтобы чувствовать его тепло. Но с каждым падением было всё больнее, веры оставалось всё меньше и хотелось замёрзнуть насмерть, чтобы дворники, разбежавшиеся греться по домам, весной нашли окоченевшее тело.       После новогодних праздников он впервые за пару месяцев подошёл к зеркалу и не узнал себя. Где была его короткая стрижка? Волнистые, спутанные волосы цвета молочного шоколада спускались до самых лопаток. Когда он их мыл в последний раз, когда он вообще был в душе? Лютик вгляделся в своё лицо. Оно всегда было таким бледным? Белее, чем стена позади него.       Лютик помнил, как Геральт зарывался пальцами в его короткие волосы. И помнил, как уходил в этот раз. То, как Геральт сидел на Плотве, а Лютик сидел на нём, покрывая щетинистое лицо сотней нежных поцелуев. «На удачу», сказал он тогда. Геральт просто кивнул.       Гребанный февраль. Не весна, но и не зима. Не понятно, что думать, что чувствовать в это время года? Лютик терял и снова находил надежду, погружался в музыку с головой и всё так же сидел у закрытого окна с аптечкой на расстоянии протянутой руки. Пять месяцев. На четыре больше, чем обычно, на три больше, чем в самых запущенных случаях. Лютик сверлил взглядом телефон для крайних случаев, который оставил Геральт.       «Я позвоню если всё будет совсем плохо. Я всегда найду откуда, Юли, брать свой телефон глупо.»       Позвонит ли он? Было ли всё плохо? Был ли Геральт… Лютик ударил по струнам с гневом, но не мог не задать себе этот вопрос. Был ли Геральт мёртв? Мозг упорно настаивал на том, что да.       «Ну, ну один звонок, издай хоть звук!» уговаривал Лютик телефон. Тот молчал, в лучших традициях партизана на допросе.       И вот пришёл март. Началась весна. Только Лютик этого не чувствовал. Он не боялся, он не ждал. Лютик был опустошен. Он пытался верить в то, что Геральт жив и достигал в этом определённых успехов. Но убедить себя в том, что после полугодового отсутствия тот вернётся, было как катить огромный камень на высокую гору. Трудно, больно, бессмысленно.       Он вновь открыл окно. Ветер продолжал быть холодным и замораживал слезы, что непроизвольно текли из глаз певца. Лютик прокручивал кольцо на пальце: серебро с маленькой выгравированной головой волка. Держал гитару и вспоминал о том, как Геральт помогал ему менять струны и терпел придирки: «Это звучит не так, это вообще звучать не должно, а что должно не звучит!». Он тихо и грустно усмехнулся.       Ему уже не было страшно. Незаконченная песня так и просила вписать в неё новые строчки, притягивая. Но притяжение открытого окна было сильнее.