Ко мне

       Ларсен меряет комнату шагами. Туда. Обратно. Вот только это ни черта не помогает — диверсантка не сказала ни слова. Женя ведь не дура, не будет вот так просто сдаваться. Ответит неохотно на что-то простое — вроде того, что она не собирается ничего говорить — и обратно в свою раковину спрячется.        Молчание длится уже минут пять, может, чуть больше — у Жени нет часов, чтобы посмотреть, а у Ларсена она по понятным причинам спрашивать не станет. Он молчал — то ли закончились варианты, как заставить её говорить, то ли сам устал от этих попыток. Она тоже молчала — чисто из принципа. Не о чём им было разговаривать. Мурашова думала о своём, да губу закусывала, не замечая этого. Ларсен тоже думал молча, только бросал на Женю искоса взгляды.        — Не кусай губу, — она опять задумалась и сделала это чисто по привычке. Вспомнив о том, что она не одна, Мурашова окинула мужчину небрежным взглядом. И закусила губу снова, на этот раз специально.        Генрих выключает камеру — всё равно без толку — и трёт переносицу. Чёртовы русские! Почему с ними ни о чём нельзя договориться нормально? Они не принимают никаких условий. К чему все эти трудности? Генрих бросает взгляд на девчонку, та думает о чём-то своём, губу закусывает. Он замирает.        В этом движении вся её натура — дерзкая, непримиримая, упёртая. Настоящая донельзя. Генрих гонит от себя мысль, что она красивая. Он ещё в первый раз заметил. И потому сейчас попытался уберечься от соблазна. Но, когда она снова сделала это после предупреждения, назло ему… Выбросить её из головы!        Он прошёлся по камере и тоже сел — его стул в отличии от табуретки, на которой сидела Женя, был чуть комфортнее и стоял у противоположной стены, — и откинулся на спинку. Провёл рукой по лбу, зарываясь в волосы. Прикрыл глаза. «Она без наручников!» — напоминает он себе и снова открывает их. Двери закрыты. Их здесь двое. Единственная камера отключена. Возможно, стоит попробовать?..        — Ко мне, — говорит Генрих, как тогда, в лесу, но уже совсем по другой причине. Ларсен тяжело дышит, слишком тяжело, чтобы просто быть не в себе.        Женя не привязана, у неё свободны руки. Она вполне может зарядить полковнику с ноги, но не делает этого. Смысл? Кроме морального удовольствия она ничего не получит. Хотя покалечить его было неплохой идеей, но сюда же сразу набегут другие, скрутят её и нацепят наручники. Так что делать так было бы крайне неразумно. Должен быть другой выход.        Женя идёт к нему чисто из любопытства: какого это, возбудить невозмутимого начальника пограничной заставы и оставить его неудовлетворённым в одиночку? Что он будет делать?        Она смотрит ему в глаза, внимательно, регистрируя каждое движение, каждый миг. Она заводила его. Не больше и не меньше. Женя делает очередной шаг вперёд, думая, что все мужчины одинаковы, неважно, из какой они страны.        Он не отводит от неё глаз. Даже не на своей территории она грациозна, точно кошка. Ведёт себя спокойно, хотя уже сотню раз могла попробовать вырваться или совершить на него атаку. Любопытно.        Она оказывается так близко, как нельзя. Генрих хватает её за руку и тянет на себя. И она сидит у него на коленях. Лицом к лицу. Женя всё чувствует, да только смотрит, прищурившись, и улыбается не полностью, только левым краешком губ. Чувствует волны злости от него, что не устоял, что не смог. Чувствует лёгкое смущение — он даже сам себе в этом признаться пока не готов, а она уже знает всё.        У Ларсена высокое звание, Генрих не зря его носит. Он внимательно за ней наблюдает, он готов ко всему, он отразит любой удар, который она сейчас ни нанесла бы. Но она не делает ни единой попытки ударить. Обмен взглядами. Генрих чувствует её тепло сквозь бронежилет и куртку.        Это игра двух хищников. Ни один не уступит другому.        Ларсен берёт её ладонь в свою. Такая мягкая. Нежная. Он хочет поднести её поближе, полюбоваться на такие красивые тонкие пальцы. Но она высвобождает руку из его хватки и, будто неуверенно, тянется к его лицу. Потом хмыкает и проводит по коротким светлым волосам. Генрих прогибается навстречу этой ласке, глаза от блаженства прикрывает. Жене кажется, что он вот-вот замурлычет, как котёнок.        Полковник приоткрывает светлые глаза, смотрит так, будто тестирует её, проверяет. Было бы прекрасно, если бы это было так. Вот только его тело говорит само за себя, не выходит у него спрятать истинных эмоций. Руки сжимаются на бёдрах. Женя проводит по волосам снова, и его выгибает дугой от удовольствия. Тихо рычит. Он уже давно не маленький котёнок.        — На вас слишком много лишнего, господин полковник, — о, конечно, он ведь заслужил насмешку! Два дня он гонялся по лесу за одной девчонкой, чтобы сейчас она над ним издевалась!        Пускай. Он не против.        Руки тянутся к ремням-молниям-застёжкам. Генрих бросает взгляд на дверь. Никто не войдёт. Если только он сам не позовёт. И он этого не сделает. Потому что она нужна ему. Нужна целиком, без остатка. Ларсен тянется и прикасается к её губам своими.        Мимолётное наваждение всегда может стать самой страшной зависимостью.